снег сам отдавал свет, и на его фоне каждый тёмный предмет казался резче.
Я старалась ступать след в след за Матвеем. Карпов шёл последним, иногда оборачивался назад.
Когда мы дошли до двора вдовы, у меня снова появилось то ощущение — не страх даже, а будто воздух перед домом стал чуть плотнее, холоднее, чем вокруг.
Калитку Матвей открыл осторожно, придерживая рукой, чтобы не скрипнула.
Во дворе было тихо.
Ни света в окнах, ни движения.
Только дым из трубы шёл тонкой струёй вверх, прямо в неподвижное звёздное небо.
— Она ждёт, — шепнула я.
Матвей Сергеевич бросил на меня быстрый взгляд.
Дверь открылась почти сразу, как только он постучал.
Словно вдова стояла за ней всё это время. Она действительно ждала.
— Я вас увидела, когда к дому подходили. Помогите нам!
Мы, торопясь, вошли в избу и захлопнули за собой дверь.
Женщина вдруг резко повернулась ко мне.
— Она не хотела… — сказала шёпотом, так быстро, будто слова сами вырвались. — Не хотела она…
Матвей сразу поднял голову.
— Кто?
Вдова опустила глаза.
— Дочка моя…
Я сделала шаг ближе.
— Расскажите.
Она судорожно сглотнула.
Свеча дрогнула, отбрасывая на стену длинную тень её головы.
— Сначала всё просто было… гадали, пели, веночки плели… потом и по вечерам… Марфа их к себе звала… Дочка весёлая приходила, а я и радая была, дура старая.
Её голос стал ещё тише.
— А потом прибежала ночью. Босая по снегу. В рубахе одной. Исцарапанная вся, как будто кошки драли — страх Божий.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Что сказала? — спросил Матвей.
Женщина закрыла глаза.
— Что грех на ней… что велели стоять… кругом… что молитву читать нельзя… А потом Агафья стала слова наоборот говорить и крест вверх ногами класть. Дочка испужалась, вскрикнула, говорит, да перекреститься хотела, а Марфа ея за енто по губам наотмашь! Она и побёгла. Я её, дочку мою, исколотила со страху, да и ревела с нею вместе. Они ж не отступят от неё теперича, ведьмы проклятые!
Вдова всхлипнула и уткнулась в платок.
В избе стало тихо, слышно было, как в печи потрескивают дрова.
И в этот самый момент снаружи что-то скрипнуло. Кто-то открыл калитку.
Вдова вся сразу вытянулась, будто в неё вбили тонкий кол.
Руки её, до того стиснутые у груди, опустились и повисли безвольно.
Матвей поднял ладонь, требуя тишины.
Карпов уже стоял у стены возле двери, чуть в стороне, так, чтобы его не было видно, если дверь распахнётся.
Я сама не заметила, как задержала дыхание.
Во дворе хрустнул снег. Один шаг. Пауза. Ещё шаг.
Не торопясь. Не крадучись даже — спокойно.
Потом другой звук — кто-то вошёл следом.
И почти сразу шаги уже с другой стороны двора.
Они пришли все — одна за другой.
Хозяйка побелела так, что даже в темноте стало видно.
Из-под пола не доносилось ни звука, но мне вдруг ясно представилось, как там, в темноте, девушка зажала рот ладонью, чтобы даже дыханием себя не выдать.
У окна мелькнула тень, угадывалось только движение платка.
Потом тихий, почти ласковый голос:
— Феклуша…
Хозяйка вздрогнула всем телом.
Голос повторил, чуть ближе:
— Феклуша, ты не бойся.
Кто-то очень легко постучал в стекло ногтем.
Три коротких касания.
Тук. Тук. Тук. А потом скрип, как будто какой-то знак на стекле чертили.
С другой стороны дома под окном тоже кто-то прошёл. Снег там хрустел уже совсем рядом, под самым венцом стены.
Ещё один голос, старше, с сипотцой:
— Покличь Танюшку.
Фекла закрыла глаза.
Матвей сделал к ней шаг, но она словно не заметила.
— Покличь, Феклуша, — сказал тот же голос уже мягче. — Чего ж ты её прячешь.
Теперь постучали в дверь. Тихо. Костяшками пальцев.
Карпов чуть сдвинулся, перехватывая рукоять револьвера, но пока не вытаскивая.
Снова постучали.
И почти сразу третья женщина подошла к окну, которое было ближе ко мне.
Я увидела сначала тёмный силуэт, потом лицо, которым женщина почти прижалась к стеклу.
Обыкновенное бабье лицо, широкое, платок надвинут на лоб. Если бы встретить её днём у колодца — ничем бы не запомнилась.
Но сейчас глаза у неё были неподвижные. Она смотрела прямо в темноту комнаты, будто точно зная, кто где стоит.
— Фекла, — сказала она. — Не доводи до беды.
Изба будто уменьшилась.
Бревенчатые стены, ещё недавно казавшиеся более-менее надёжной защитой от непрошенных гостей, теперь стали как будто зыбкими.
Фекла вдруг дёрнулась, как будто в спину толкнули — её качнуло к двери.
Я схватила её за рукав и, развернув к себе, покачала головой. Женщина скривилась, будто вот-вот заплачет.
— Они ж не уйдут… — проскулила она тоненько и жалобно.
Снаружи кто-то негромко засмеялся.
Не зло — почти устало.
— Да куда ж нам уходить, Феклуша, — сказала женщина у окна. — Мы ж по-хорошему пришли.
И опять:
— Танюшку покличь.
Под полом что-то брякнуло и покатилось.
Совсем негромко.
Но Фекла услышала. И женщины снаружи, кажется, тоже.
Потому что у двери сразу наступила тишина.
Потом голос у двери произнёс уже совсем другим тоном:
— Здесь она. Открывай, Фекла. А то хуже будет.
Матвей шагнул вперёд в пятно света от окна.
Женщина за стеклом отпрянула на полшага.
— Карпов, будьте готовы в любую секунду, — сказал Вяземский негромко.
— Эх, не подоспели наши, — прошептал Карпов, с сожалением, — ну ничего. По три злыдни на каждого, Матвей Сергеич — одолеем.
Тени во дворе зашевелились.
Одна тень метнулась к калитке, другая — к углу.
Но никто не ушёл со двора. Они только перестроились.
Как стая, которая вдруг увидела перед собой преграду, на дороге к добыче.
Карпов уже встал рядом с дверью открыто.
— Назад от окон, — резко сказал он, — Матвей Сергеич, давай без церемоний ваших — глушить по голове, а после — вязать.
И тогда одна из женщин, та, что стояла дальше всех, наконец вышла вперёд.
Невысокая, сухая, в тёмном платке, закрывавшим половину лица.
Фекла, увидев её, тихо всхлипнула и затряслась в моих руках. Это была не Марфа. Не та, кого в деревне боялись открыто, у кого лечились, на кого думали.
“Это ведь та, с пятном… Тихая. Как её… Старшая дочь Пестовых!”
Она подошла ближе к окну.
И лицо её в свете луны стало видно отчётливо. Почти бесстрастное.
— Ты зря, Фекла, — сказала она. — Совсем зря.
Голос у неё был тихий, но именно от него у меня по спине прошёл холод — от его мертвенно-спокойной уверенности.
Как будто она уже знала исход.
Под полом снова послышалось движение — теперь отчётливее. А
