вечера подводы будут. А вы, Левицкий, поедемте тоже. Карпову вдруг что нужно будет, а я ни разу не лекарь.
Матушка, стоявшая у дверей, тут же вмешалась:
— Шаль возьмите, она тёплая. А то в дороге продует.
Она сама вернулась в дом и через минуту вынесла свою тёплую шерстяную шаль, ещё пахнущую печью. Обняла меня на прощанье. Благословила.
Карпов тем временем уже медленно спускался с крыльца к повозке.
Для нас приготовили лёгкую дорожную бричку — ту самую, на которой мы приехали сюда, только теперь лошадей сменили.
Для Карпова и Левицкого — другую, более широкую, чтобы можно было ехать полулёжа.
Во дворе скрипели полозья, жандармы переговаривались.
И среди всей этой обычной дорожной суеты особенно странно было помнить, что в соседних избах под караулом сидят женщины, ещё ночью зовущие друг друга шёпотом в ведьминский круг.
Матвей помог мне подняться в бричку, сам сел рядом, коротко кивнул Сурикову.
— Как только отправите их — сразу донесение.
— Будет.
Лошади тронулись.
Снег под полозьями сухо заскрипел, и деревня медленно поплыла назад — низкие крыши, дым, серые заборы, чёрные деревья.
Я ещё успела увидеть, как у ворот дома отца Павла Суриков, засунув руки в карманы шинели, уже снова отдаёт распоряжения, а двое жандармов ведут через двор первую из арестованных — маленькую, сгорбленную, в тёмном платке, отдельно от всех. Как и было решено.
Лошади шли ровно, без спешки, полозья мягко поскрипывали по укатанному снегу, и этот размеренный звук после ночного крика, топота, треска дерева и чужих голосов казался почти нереальным — будто мир, не спрашивая нашего согласия, уже вернулся к обычному своему порядку.
Я плотнее запахнула шаль, которую матушка успела сунуть мне в руки перед самым отъездом.
Шерсть ещё держала тепло натопленного дома. От неё пахло дымком, сухой печью, чуть-чуть воском и едва уловимо — ладаном, словно ткань впитала в себя всё, чем дышали стены священнического дома долгими зимами.
Я невольно прижалась к ней щекой. От этого запаха становилось чуть спокойнее.
Хотя стоило только прикрыть глаза — и сразу, без спроса, возвращалось другое.
Крышка подпола.
Тёмная щель.
Сбитое дыхание вдовы.
Белое лицо Танюшки, когда её вытаскивали наверх.
Резкий женский крик, от которого мороз будто лопнул в воздухе.
Кровь на полу.
Дарья Пестова, стоящая посреди этой страшной свалки со своим черным лицом.
Вздрогнув, я открыла глаза.
Поле тянулось серое, почти бесконечное. Над ним низко висело небо, тусклое, без края.
Надо было думать о чём-то другом. О доме. О горячей ванне.
О том, что в Петербурге меня, наверное уже ждёт новое дело.
Но мысли всё равно возвращались туда, в деревню, над которой даже птица пролететь боялась..
Потому я и вздрогнула, когда почувствовала, что Матвей Сергеевич осторожно коснулся моей руки.
Он сделал это так естественно и тихо, будто боялся испугать.
Просто накрыл мою ладонь своей и чуть разжал мои пальцы, которые, оказывается, всё это время были стиснуты так сильно, что ногти впились в кожу даже через перчатки.
Я повернула голову.
Он смотрел на меня не прямо, а чуть искоса, внимательно, как будто давно наблюдал и только теперь решился заговорить.
Во взгляде его была усталость — такая же, как у всех нас после этой ночи, — но сквозь неё проступало что-то ещё: грусть, почти болезненная мягкость и та осторожная нежность, от которой мне вдруг стало трудно дышать.
Он медленно перебирал мои пальцы, подбирал слова.
— Ксения Дмитриевна, — сказал он тихо, — после всего этого кошмара, который вам пришлось пережить, вам необходимо хорошо отдохнуть.
Я попыталась усмехнуться, хотя голос прозвучал слабее, чем хотелось:
— Отдохнуть? Сейчас приеду домой, вымоюсь… и до утра в постель. Этого будет довольно.
Он чуть качнул головой.
— Нет.
— Нет? Что же вы имеете ввиду?
Теперь он уже смотрел прямо.
Спокойно, твёрдо, как тогда, когда решение им уже принято и обсуждению почти не подлежит.
— Я намерен поговорить с Константином Петровичем. Вам нужно хотя бы несколько дней полного покоя. Где-нибудь, где до вас не доберутся бумаги, донесения, срочные вызовы и чужие истерики.
Я даже выпрямилась.
— Матвей Сергеевич, да что вы такое придумали? Какой ещё покой? А если я понадоблюсь? А если…
— Если понадобитесь, — перебил он мягко, — мир за несколько дней не рухнет.
— Вы в этом уверены?
— На редкость.
Я нахмурилась, стараясь вернуть себе привычный собранный тон:
— А если потребуется моё присутствие на допросах? Или если найдут след той, другой?
Он слушал спокойно, не убирая руки.
— Для этого у нас есть люди.
— Но…
— Ксения Дмитриевна.
В голосе его появилась та самая интонация, от которой обычно даже настырный Карпов переставал спорить.
— Вы едва держитесь.
Я хотела возразить — из упрямства хотя бы, — но в этот самый миг бричка качнулась на выбоине, и я действительно почувствовала, как внутри всё неприятно слабеет, будто тело решило само выдать меня.
Матвей заметил это сразу.
Его пальцы чуть крепче сомкнулись на моей ладони.
— Куда же вы меня намерены сослать? — спросила я уже тише.
И только теперь в уголках его губ мелькнула едва заметная улыбка.
— Для начала — куда-нибудь, где есть тишина, воздух и отсутствие убийств хотя бы на три дня.
— Слишком смелая мечта.
— Возможно. Но я готов рискнуть.
Я не удержалась и всё-таки улыбнулась в ответ — впервые за всё утро.
Очень слабо, но по-настоящему.
Он посмотрел на это так, будто и этой малости ему оказалось достаточно.
Потом наклонился чуть ближе.
— Поскольку я всё-таки ваш начальник, извольте слушаться, дорогая моя Ксения Дмитриевна.
Слова были сказаны почти сухо, но от последнего — дорогая моя — у меня неожиданно потеплело где-то в груди, там, где ещё недавно сидел только холод ночи.
Я отвернулась к дороге, чтобы он не заметил, как это отозвалось.
Хотя, кажется, заметил. Потому что руку он не убрал.
Так мы и ехали дальше: серое поле, ровный бег лошадей, запах ладана в шерсти, надёжная рука поверх моей — и странное, непривычное чувство, будто после всей этой тьмы внутри наконец начинает понемногу оттаивать что-то ледяное.
Глава 23
Пока ехали, мне ещё казалось, что стоит только оказаться в знакомых стенах моей квартиры, как сразу станет легче: достаточно будет умыться, переодеться, выпить горячего чаю — и тяжесть последних суток понемногу отпустит.
Но стоило переступить порог, как тело, будто дожидавшееся именно этого момента, вдруг решило больше не держаться.
Я медленно расстегнула ворот платья, стянула перчатки и только тогда заметила, что пальцы у
