одновременно. И в следующее мгновение наши пальцы встретились. Я была без перчаток, но не успела отдернуть руку.
Чужая мысль — его, Матвея — пришла мгновенно, как всегда бывало при слишком прямом прикосновении.
Короткая, ясная, почти болезненно откровенная:
«Только бы ей стало там легче.»
И сразу за ней, будто вторым ударом:
«Если же нет — я полный осел и буду выглядеть как полный осёл»
Я подняла глаза.
Он уже тоже понял, что произошло.
Лицо его осталось внешне спокойным, только в скулах появилась напряжённость, а уши заметно порозовели.
Руку он убрал медленно, словно опасаясь сделать это слишком резко.
— Простите, — сказал он ровно.
— За что именно? За мысли?
На секунду он замер.
Потом всё-таки усмехнулся — коротко, почти обречённо.
— За неосторожность.
— Ваша неосторожность, Матвей Сергеевич, ничего из вашей тайны мне не открыла.
Я аккуратно сложила платок и убрала его в сумку.
— Хорошо, господин начальник, — сказала я, защёлкивая саквояж. — Но если по дороге выяснится, что вы везёте меня на какой-нибудь модный курорт, где варьете и танцы — я выпрыгну из экипажа на ходу.
На этот раз он улыбнулся уже по-настоящему.
— Обещаю: это не входит в мои планы. Только если вы сами захотите.
Ехали мы долго. Город не отпускал: серые дома, тёмные пролёты арок, редкие прохожие, поднявшие воротники от сырого ветра, торговки у лавок, мальчишки, перебегающие мостовую перед самыми лошадьми. Колёса экипажа глухо стучали по камню, и этот привычный петербургский звук тоже действовал успокаивающе.
Я сидела напротив Матвей, держа на коленях ридикюль и наблюдала за ним.
Он слишком старательно делал вид, что совершенно спокоен.
То поправит лежащие рядом перчатки, хотя они и так лежали ровно. То посмотрит в окно, ничего там не видя. То вдруг спросит у кучера через приоткрытую дверцу, не пора ли сменить лошадей, хотя до станции было ещё далеко.
Наконец, когда город начал редеть и за окнами пошли заснеженные окраины, я сказала:
— Теперь, полагаю, вы уже можете сообщить, куда именно меня похитили?
— Похитили? — он чуть улыбнулся.
— Иначе это назвать трудно. Человека увозят без объяснений, велят брать вещи, не дают права на возражение.
— Право на возражение у вас есть всегда. Только я надеялся, что вы им сегодня не воспользуетесь.
— Пока не воспользовалась. Но терпение моё не беспредельно. — Я прятала улыбку, как могла.
Он немного помолчал, словно ещё раз проверяя, готов ли сказать.
— Потерпите ещё немного.
— Матвей Сергеевич! Ну…
— Это сюрприз, ладно?
Я вздохнула и отвернулась к окну.
После недавнего сна усталость ещё держалась где-то внутри, но уже иначе — без того глухого свинца, который был вчера. За окном тянулись зимние поля, редкие деревни, чёрные полосы лесочков вдали. Снег лежал ровно, нетронуто, и на этом белом фоне всё казалось слишком тихим для моего мира, в котором ещё вчера существовали кровь, крики и запах сырого подпола.
На первой станции остановились ненадолго, передохнуть.
Матвей настоял, чтобы мне подали горячий чай, и сам стоял рядом, пока я, не особенно желая, всё-таки выпила несколько глотков.
— Вы ведёте себя так, будто я сейчас упаду без чувств, — заметила я. — Видели бы вы, какого размера пирог я умяла перед самым вашим приходом. Не волнуйтесь за меня.
— После последних дней подобная осторожность не выглядит чрезмерной, — он сказал это очень серьёзно и от того трогательно.
— Вы сегодня необычайно категоричны.
— Иногда приходится.
Лес подходил ближе, потом снова отступал, мелькали низкие станции, колодцы, домишки с заметёнными ступенями.
Потом мы болтали. О пустяках. Матвей рассказывал — я слушала. Я-то о своём прошлом ничего не могла, начиная вязнуть мыслями в густом противном сиропе. Поэтому с удовольствием слушала о его детстве, о родителях. Потом мы даже пытались играть в слова, но я постоянно спотыкалась на том, что некоторые не могу произнести, по причине того, что их ещё не существовало, а помнить их — не могла. Я даже успела подремать некоторое время. И проснулась только от тряски.
Был уже поздний вечер. Я увидела, что дорога свернула в сторону от большого тракта.
Лошади пошли медленнее по узкой аллее, обсаженной старыми липами.
За деревьями показался дом.
Не городской особняк и не показная усадебная роскошь, а настоящий старый дворянский дом — широкий, светлый, с высокой крышей, с большими окнами, в которых уже горел тёплый вечерний свет.
Снег на ступенях был аккуратно расчищен.
Слева темнели хозяйственные постройки, дальше виднелся сад, весь белый, тихий, почти неподвижный.
Я посмотрела на Матвея.
И именно теперь он вдруг смутился сильнее, чем за весь этот долгий день.
Он первым отвёл взгляд, потом сказал негромко:
— Вот.
— Вот? — переспросила я.
— Мы приехали. Это моё родовое гнездо.
Я невольно снова посмотрела на дом.
А он добавил:
— Это самое спокойное и благодатное для меня место. Здесь я всегда отдыхаю душой. И я имел смелость привезти вас сюда. Точнее… я струсил, и не сообщил вам об этом.
Экипаж остановился у крыльца. Из дома уже спешили навстречу слуги.
В одном из окон мелькнула женская фигура и помахала рукой, приветствуя знакомый экипаж.
Матвей быстро вышел первым и подал мне руку.
Лицо его выражало какое-то внутреннее облегчение — словно главное испытание он уже прошёл: довёз, не встретив отказа, и теперь оставалось только надеяться, что всё остальное тоже окажется правильным.
Когда я поднялась по ступеням, он вдруг тихо сказал, почти вполголоса:
— Если вам здесь не понравится, можете сказать сразу — и мы уедем.
Я повернула к нему голову.
— Матвей Сергеевич, после последних недель, место, где не кричат, не умирают и не пытаются никого принести в жертву, уже заранее вызывает у меня симпатию.
Он тихо рассмеялся.
Глава 24
Из тёплого освещённого проёма сразу дохнуло сухим жаром натопленного дома, запахом дерева, старых книг, яблок где-то в глубине буфетной и ещё чем-то едва уловимым — может быть, сушёной мятой или зверобоем, которыми в деревенских домах часто перекладывают бельё.
После дороги этот воздух показался почти осязаемым.
Я невольно остановилась на пороге.
Передняя была просторная, но без тяжёлой парадности: высокий потолок, старое зеркало в резной раме, длинная скамья у стены, медные крючья для верхней одежды, на полу тёмный ковёр, чуть потёртый посередине, будто по нему много лет ходили одними и теми же путями.
Где-то дальше слышались голоса, негромкий звон посуды и быстрые шаги.
— Ну вот, — тихо сказал Матвей, помогая мне снять дорожную шубу. — Теперь поздно делать вид, будто можно повернуть назад.
— Вы всё ещё опасаетесь, что
