class="p1">Через некоторое время она ушла на кухню проверить тесто.
Я осталась одна. А потом решила немного размяться и пройтись по дому. Свет уже зажгли, но не везде, и длинный проход к дальней части первого этажа лежал в мягком полумраке.
Я медленно пошла туда просто так, без цели, разглядывая картины на стенах.
У одной из дверей невольно остановилась. Она была приоткрыта.
Совсем чуть-чуть — настолько, что изнутри виднелся угол тёмного шкафа и край белой занавески.
Почему-то именно эта дверь сразу притянула взгляд. Тем едва уловимым ощущением, которое иногда возникает раньше мысли. Будто меня позвал кто-то, хотя была полная тишина.
Я толкнула дверь осторожно. Комната оказалась небольшой. Всё внутри было просто и аккуратно: узкая кровать у стены, комод, круглый столик, стул, маленькая полка с книгами. На подоконнике стояла пустая стеклянная вазочка. Я сделала ещё шаг.
И в ту же секунду по плечам вдруг прошёл холод — резкий, короткий, как если бы рядом на мгновение открыли окно на мороз. Я невольно остановилась.
Потом всё же подошла к столику. На нём лежала кружевная салфетка и маленькая шкатулка. Я коснулась пальцами края теплой столешницы.
Сначала ничего не произошло. Потом — почти сразу — пришёл звук.
Не настоящий, не внешний, а тот внутренний обрывок чужого прошлого, который всегда возникал внезапно и никогда не спрашивал, готова ли я.
Мужской голос — молодой, быстрый, раздражённый:
— Я же сказал: не сейчас.
Женский — тихий, почти неслышный:
— Я и не прошу сейчас... я просто не понимаю, зачем всё время откладывать.
— Потому что я не люблю, когда меня подгоняют.
— Я вас не подгоняю.
— Все вокруг только этим и заняты.
Тишина.
Потом опять её голос — ещё тише:
— Я бы никогда сама...
Он перебил резко:
— Что — сама?
— Я бы никогда не решилась... если бы вы тогда...
Фраза оборвалась.
Словно человек замолчал, потому что дальше уже нельзя было говорить.
Потом совсем близко — почти шёпотом:
— Я ведь вам не отказывала ни в чём.
После этих слов пришло странное чувство — не боль даже, а тяжёлое, вязкое смущение, будто сама комната до сих пор хранила неловкость того разговора.
Я резко убрала руку.
Голоса исчезли.
И в этой тишине вдруг особенно ясно стало слышно, как где-то далеко внизу хлопнула дверь кухни и Николаша позвал Фросю.
Я медленно обернулась.
Теперь уже комната казалась холоднее, чем минуту назад.
Словно жизнь ушла из ней вместе с последним вздохом несчастной девушки.
Я вышла, плотно прикрыла дверь и только тогда заметила, что пальцы стали ледяными. Я потрясла кистью и подышала на пальцы.
— Вы нашли Марьину комнату?
Я вздрогнула.
Анна Петровна стояла в конце коридора с полотенцем в руках.
— Простите мне моё любопытство, дверь была открыта...
— Ничего страшного.
Она подошла ближе, посмотрела на дверь спокойно, без тревоги.
— Её редко закрывают. Здесь теперь обычно никто не живёт, но иногда Николаша прячется.
— Здесь всё так... будто время остановилось.
— Наверное, потому что после неё почти ничего не меняли.
Я не стала говорить о голосах.
Только спросила:
— Почему вы оставили всё как было?
Анна Петровна немного подумала.
— Сначала не до того было — в доме горе, младенец, суета, хлопоты. Потом привыкли и в мыслях не было менять, да просто незачем было.
И уже мягче добавила:
— А потом мне показалось неправильным всё убирать. Она ведь здесь жила. Недолго, но жила же.
Снизу снова донёсся голос Николаши:
— Бабушка! Фрося тесто украла!
Анна Петровна закрыла глаза.
— Впрочем, забыть Марью мне и так ни на день не удаётся. Николаша — настоящий подарок. Чем старше — тем становится шумнее и шебутнее.
И пошла вниз так спокойно, будто никакой тяжёлой истории в этом доме никогда и не было.
Глава 26
Через день должен был приехать Матвей и Николаша отходил от окна только когда Анна Петровна почти что силой уводила его завтракать, обедать и ужинать.
К вечеру Матвей так и не появился и у меня появилось ощущение странного беспокойства за него. Я чувствовала, что мой маленький милый отдых закончился и нужно собираться в Петербург. Анна Петровна, заметив моё изменившееся настроение, решила, что мне просто стало скучно.
— Я вас понимаю, Ксения Дмитриевна, — сказала она с улыбкой, — ну что мы вам за компания — старуха и ребёнок. Ну потерпите чуть-чуть, скоро Матвей появится и вам повеселее будет.
Я посмотрела на её высокий чистый лоб без морщин, только чуть тронутые сединой гладкие волосы, едва заметные лучики морщинок у глаз. Старуха? Если бы это был кто-нибудь другой, я бы предположила, что человек кокетничает, как говорится “выпрашивает комплимент”. Но не Анна Петровна, конечно. Она говорила просто и искренне.
— Мне совершенно с вами не скучно, — заверила я. А взглянув на Николашу, который дрессировал Фросю, отдавая ей потешные команды, кивнула на них, — очень даже весело.
Анна Петровна перехватила мой взгляд и покачала головой.
— Цирк Чинизелли на дому.
После ужина надежда на то, что Матвей появится растаяла почти окончательно. Но ещё чуть позже во дворе послышался шум и лошадиное ржание.
— Матвей! Бабушка, Ксения Дмитриевна, Матвей приехал! — обрадованный мальчик сорвался с места и полетел к входной двери. Мы с Анной Петровной тоже поднялись, чтобы направиться в прихожую. Стал слышен чей-то голос: мужской, незнакомый. Переглянувшись, мы поспешили ко входу, встревоженные.
В прихожей мы обнаружили незнакомца, который представился посыльным от Вяземского Матвея Сергеевича. Николаша стоял рядом, расстроенный, Фрося рычала на посетителя, скаля мелкие белые зубки. Не понравился, значит.
— Что случилось, что-то с Матвеем Сергеевичем? — спросила Анна Петровна, стараясь оставаться спокойной.
— Не могу знать, сударыня, — бойко ответил человек, — я лишь служащий при почте. Кто из вас госпожа Чуева? Велено лично в руки отдать.
Я шагнула вперёд.
— Я госпожа Чуева, могу принести документ.
— Ну уж не думаю, что благородная барышня обманывать станет, — посыльный вытащил измятый квиток, — вот здесь распишитесь, будьте любезны. Держите. Эх, прямо в ночь возвращаться.
— Хотите чаю перед дорогой? — спохватилась Анна Петровна, — мы быстро сейчас на стол соберём. Глаша! Поди сюда!
— От за это спасибочки, не откажусь, — проговорил служащий, расплываясь в улыбке.
Анна Петровна уже отдавала распоряжение горничной.
— Глаша, накорми как следует, горячего чего-нибудь, да посытнее. Если человек захочет — пусть вздремнёт в маленькой комнатке рядом с твоей. А потом с собой ему заверни пирога.
— Ох и спасибочки, — повторил довольный почтальон, поглядывая на зарумянившуюся Глашу.
Я же почти не слушала этого диалога, а торопливо вскрывала конверт,
