поздоровалась.
— Мне нужно найти Вяземского. Скажите, он пострадал при задержании? Он в госпитале?
Он наклонил голову.
— Я, признаться, не сомневался, что вам даже рассказывать ничего не придётся, — спокойно произнёс он. — Да, он был доставлен после операции, но ничего серьёзного. Сейчас наблюдается, и… — он чуть замялся, — сегодня он уже должен появиться. В госпиталь ехать не нужно. Обождите здесь. Он скоро будет.
Я выдохнула медленно, но напряжение не ушло. Повернулась и вышла. Народ прибывал — служащие, посетители.
Прошло около часа, дверь приоткрылась в очередной раз, и в помещение вошёл Матвей.
Он был бледен так, что это бросалось в глаза сразу. Кожа словно потеряла обычный свежий цвет, осталась только усталость и серый оттенок недосыпа. Губы — с лёгкой синевой, под глазами тёмные круги, резкие, как следы от долгой бессонницы. Движения сдержанные, и в них чувствовалась слабость, которую он явно пытался не показывать и держаться прямо.
Я сделала шаг ему навстречу.
— Матвей Сергеевич, — сказала я тише, чем собиралась. — Что же вы так рано на ноги встали? Никуда бы эта ведьма не делась. Надо было себя поберечь.
Он чуть усмехнулся уголком губ.
— Ксения Дмитриевна… — голос у него был глухой, но ровный. — Я же велел вам ехать утром. Вы что, на почтовых доехали? Это же пытка — и жёстко, и холодно, и гонят они изо всех сил.
— Да, — ответила я коротко. — Это ерунда, не важно.
Я сама не заметила, как сняла перчатку. Просто сняла и протянула руку, накрыв его ладонь своей.
И в этот момент всё вокруг как будто замедлилось. Чуть затуманилось, подёрнулось дымкой. Я слушала его, вбирая в себя его состояние, его усталость и понимала, что он едва стоит на ногах, а Матвей, кажется, так же ясно видел, что я держусь примерно как и он — только на силе духа.
— Нельзя вам сегодня работать, Матвей Сергеевич, — тихо произнесла я. Он собирался возразить — это было видно, но я перебила, — нет, послушайте. Мы поработаем, но у меня дома. Подготовим допрос, вы мне расскажете подробности операции. Вы же всё равно ждали меня только завтра… Я приготовлю что-нибудь сытное для нас обоих. Ну соглашайтесь, а завтра и вам, и мне будет лучше.
Специально сказала “и мне тоже”, чтобы только он согласился. Одного себя он бы не пожалел.
— Ну хорошо, Ксения Дмитриевна, — сдался он, — сделаем, как вы говорите.
Глава 27
Я закрыла за нами входную дверь и на секунду прислонилась к ней спиной. В квартире стояла привычная тишина — та самая, в которой слышно, как падают пылинки, а по стеклу медленно сползает капля конденсата.
— Проходите, что же вы, — сказала я Матвею, а сама прошла в кухню проверить: не приходила ли Прасковья в моё отсутствие.
Когда вернулась — Матвей стоял посреди комнаты, будто не до конца понимая, что теперь делать. Лицо бледное, под глазами тень, губы сжаты. Он держался ровно, но это была та ровность, которая даётся с большим усилием. Ему бы обратно в госпиталь… но я понимала, что настаивать на этом бесполезно.
Я подошла ближе, не спрашивая, взяла его под руку — осторожно, чтобы не задеть бок.
— Сюда. Аккуратно.
Быстро убрала с дивана плед и книгу, поправила подушки.
— Садитесь… нет, лучше сразу ложитесь, — сказала я, подставляя руку.
Он опустился медленно, сдерживая дыхание. Я помогла ему развернуться, подтянула подушку под спину, потом ещё одну — выше, чтобы он не лежал ровно, а полулёжа — Так легче?
Матвей кивнул коротко.
Я поправила подушки ещё раз, расстегнула пуговицы, чтобы ему не давило нигде. Ткань его сюртука была холодной и плотной. Я
— Потерпите, — тихо сказала я. — Сюртук нужно снять совсем.
Он только выдохнул.
— Не хлопочите так, Ксения Дмитриевна. А то совсем расслаблюсь.
Сюртук снялся не сразу — пришлось аккуратно стянуть рукав с одной стороны, потом с другой, следя, чтобы не задело перевязку. Под сюртуком была рубаха — чистая, но заметно помятая, ткань у бока чуть натянута, где проходила повязка.
Я на секунду задержала взгляд: бинты наложены аккуратно, повязка не сбилась. Лишь маленькое пятнышко крови выступило. Нехорошо, но не критично.
— Всё, — сказала я, отступая на шаг. — Теперь не двигайтесь.
Я накрыла Матвея пледом — тёплым, шерстяным, провела рукой расправляя складки на груди.
Картинка вдруг мне показалась знакомой, как лёгкое дежавю: стол у окна, вазочка с вареньем, моя чашка, любимые бублики. Узкий шкаф у стены, зеркало в тёмной раме, в котором на мгновение отразилась вся сцена — он на диване, я рядом, чуть наклонившись.
Я отвернулась от зеркала.
— Чай сейчас будет, — сказала ровно.
Прошла на кухню, налила воду в чайник, поставила на огонь. Пламя вспыхнуло, тихо зашипело. Руки сами делали привычные движения: заварник ополоснуть кипятком, всыпать горсть-другую заварки. Прасковья задерживалась сегодня. Может и не придёт? Тогда нужно выйти за продуктами. Сама бы я могла обойтись и бубликами, но Матвею сейчас однозначно нужно было нормальное питание: лёгкое, но дающее сил.
Вернулась в комнату, подошла к дивану и осторожно села на край, не слишком близко. Матвей был сосредоточен, думал.
— Не холодно?
— Нет.
— Хорошо.
Я поправила край пледа у его плеча — просто потому, что мне нужно было что-то сделать. Пальцы на секунду задержались, и я почувствовала под тканью тепло.
Матвей улыбнулся мне нежно, с благодарностью.
Лоб у него был чуть влажный, дыхание неровное, глубже обычного. Глаза ясные, но усталые.
— Два дня в госпитале мало для вашего ранения, — сказала я негромко. — Вам лежать надо.
Матвей поморщился.
— Некогда лежать. Константин Петрович отдал распоряжение, чтобы с этим делом не медлить.
Я скрипнула зубами и отвела взгляд, встала.
Дверь в передней тихо скрипнула, послышалось привычное:
— От слава Богу, фух, фух.
Я на секунду замерла у стола, прислушалась, потом вышла в коридор.
— Прасковья, — сказала я негромко, — хорошо, что ты пришла.
Она уже снимала платок, аккуратно складывая его, как всегда, прежде чем переступить дальше. Увидела меня — остановилась, чуть приподняла брови, сразу поняв: что-то не так.
— Здравствуйте, барыня. Опять стряслось что? Ох, батюшки мои…
— Здравствуй, — перебила я её, не давая ей устроить плач Ярославны. — В лавку сходи, пожалуйста, я скажу что купить.
— Сейчас? Али после приборки?
— Сейчас, да. Курицу купи на бульон.
Прасковья уже стояла чуть боком, слушала внимательно, не перебивая.
— Печёнку ещё. Хорошую, не заветренную.
Я на секунду задумалась, перебирая в уме, что ещё нужно.
— Яйца. Молоко. Масло. Хлеб. Овощи — лук, морковь.
Она кивала на
