рук фиксировалось одним жёстким узлом.
Дополнительно, чтобы исключить даже движение головы, на ней была закреплена широкая кожаная лента-фиксатор: она проходила по лбу и затылку и крепилась к вертикальной стойке стула за спиной, удерживая голову в строго прямом положении.
На первый взгляд — обычная баба. Таких сотни. Тёмный платок, сбившийся на затылок, из-под него выбились пряди — тусклые, неровные, давно не расчёсанные. Лицо простое, без выраженных черт. Кожа бледная, но не болезненно — просто бесцветная. Губы сжаты.
Но если смотреть дольше — становилось не по себе. Не из-за какого-то уродства, не из-за чего-то явного. А из-за взгляда.
Она не смотрела на нас. И не отводила глаз. Они были направлены вперёд — но не на предмет, не на человека. Как будто сквозь. Пусто, без фокуса. И при этом неподвижно.
Я остановилась у стены, чуть в стороне, чтобы видеть её сбоку.
Матвей подошёл к столу, сел напротив.
— Назовите ваше имя, — сказал он спокойно.
Тишина. Женщина не пошевелилась.
Даже дыхание её не было заметно сразу — только через несколько секунд я уловила лёгкое движение в области груди.
— Вы понимаете, где находитесь? Вы слышите меня? — продолжил он тем же тоном.
Никакой реакции.
Я перевела взгляд на её руки. Пальцы лежали спокойно, но не расслабленно — в них было какое-то внутреннее напряжение, будто они закостенели.
— Вы были на рынке, — сказал Матвей. — У лавок с зеркалами.
Пауза.
— Вы искали женщин. Разговаривали с ними.
Я чуть наклонила голову, пытаясь уловить хоть какой-то отклик — движение зрачка, изменение дыхания.
Ничего.
И вдруг — едва заметно — одна прядь волос у её щеки дрогнула. Как будто сама.
Наверное это был сквозняк. Или её дыхание. Но выглядело это жутко.
Матвей не обратил внимания.
— Вы знали Пестову, — сказал он. — Вы подошли к ней первой на Узловском рынке.
Тишина.
Я посмотрела на её лицо внимательнее — ни одной эмоции. Ни напряжения, ни сопротивления.
Пустота.
— Девушка эта сейчас под стражей, — продолжил он. — Как и остальные.
Пауза.
— Они дают показания. Вы велели называть себя Сестрой и собиались замкнуть, так называемый, “ведьминский круг”. Вы подтверждаете это?
Никакого ответа не последовало.
Следователь, стоявший у двери, сделал шаг вперёд.
— Вы понимаете, что вам грозит? — спросил он жёстче. — от допроса мы имеем право перейти к иным мерам воздействия, очень жёстким.
Тишина.
Он сменил тон:
— Но если вы начнёте давать показания, этого можно избежать…
Она не реагировала ни на угрозу, ни на обещание.
Я почувствовала, как внутри нарастает холодное раздражение — не к ней, а к этой пустоте. К тому, что зацепиться не за что.
Матвей на секунду замолчал, потом сказал резко:
— Посмотрите на меня.
И только тогда — едва заметно — её глаза сдвинулись.
Не к нему, а чуть в сторону.
Я медленно вдохнула. И поняла: так мы её не возьмём.
Следователь отступил, зашуршал бумагами, покашливая раздражённо.
Я сделала шаг вперёд.
— Позвольте мне, — сказала негромко.
Матвей посмотрел на меня, коротко кивнул.
Я подошла ближе.
— Вы меня слышите? — сказала я мягче, чем мне хотелось бы.
Без ответа.
Я остановилась почти вплотную. Запах от неё был едва уловимый и неприятный. Словно мертвечиной.
— Мы не хотим вам зла, — продолжила я, чуть наклоняясь. — Если вы скажете правду, вам смогут помочь.
Слова звучали привычно, выверенно. Я протянула руку и положила голую ладонь ей на плечо.
Не было ни отклика, ни сопротивления — вообще ничего. Как будто я коснулась не человека, а пустого места, которое не хранит в себе никакой памяти.
Глухо. Вот — не тишина, а именно глухота. Как если бы за толстой стеной шёл какой-то далёкий, равномерный шум, но разобрать в нём ничего невозможно. Такой ещё называют белым шумом.
Ни образа. Ни чувства. Ни даже намёка на мысль.
Я замерла, пытаясь удержаться в этом ощущении, нащупать хоть что-то. Ничего не приходило.
И вдруг — резко, без перехода — в сознание ударило.
Как если бы что-то острое, плоское, с силой врезалось прямо в лоб.
Символ. Чёткий, как выжженный — клеймо или тавро.
Я даже не сразу поняла, что именно вижу — сначала это было просто пятно, форма, линия, которая не складывалась в привычное.
Потом — словно на секунду дали рассмотреть.
Перевёрнутое пламя. Узкое, вытянутое, как язычок свечи, но направленное вниз, заострённое к концу. Внутри линии, похожие на крест, но искажённый, ломанный.
И всё это — заключено в квадрат. Знак вспыхнул — и исчез так же резко, как появился.
И сразу — обратно та же глухота, та же пустота. Как будто ничего и не было.
Я отдёрнула руку так, словно прикоснулась к чему-то слишком холодному или горячему. Сердце на секунду сбилось. Сделала шаг назад, пытаясь удержать в памяти то, что только что увидела.
Но символ уже расплывался, ускользал, оставляя только общее ощущение формы.
Передо мной снова сидела она. Такая же неподвижная, пустая. Как будто внутри неё вообще ничего не было.
Только сейчас поняла, что лоб мой будто обожгло в самом деле — в том самом месте, куда ударил этот знак. Я машинально подняла руку и коснулась лба. Кожа холодная, обычная.
— Что с вами? — голос Матвея прозвучал рядом со мной.
Я опустила руку, на секунду закрыла глаза.
— Ничего… — сказала, но сама же поняла, что это звучит неубедительно.
Матвей повернулся к следователю. Движение было быстрым, но я заметила, как он на мгновение замедлился, перенося вес — рана всё ещё давала о себе знать.
— Достаточно, — сказал он коротко, — на сегодня достаточно.
Следователь крикнул жандармам.
— Увести.
Боковая дверь открылась почти сразу. Двое вошли без лишнего шума. Один опустился на колено, быстро, уверенно расстегнул ремни, которыми были притянуты её ноги к ножкам стула. Кожа ремней скрипнула, когда их стянули.
Ведьма не сопротивлялась, даже не изменила выражения лица.
Её подняли со стула — без особых церемоний. Руки так и остались связанными впереди. Она сделала шаг, второй — сама, без принуждения, и пошла вперёд.
Когда её выводили, она на секунду оказалась ближе ко мне. Я непроизвольно задержала дыхание, не желая вдыхать её смрад.
Дверь закрылась.
Я провела ладонью по лбу ещё раз, уже медленнее. Боль не уходила — не усиливалась, но оставалась, как напоминание о том, что только что произошло.
Матвей подошёл ближе.
— Что вы почувствовали?
Я не сразу ответила. Слова не складывались.
— Я… — начала и замолчала.
Попробовала вспомнить. Не ощущения — они были слишком расплывчатыми. Сам момент.
— Там ничего нет, — сказала
