я наконец, медленно, подбирая слова. — Совсем.
Следователь, стоявший у стола, нахмурился.
— В каком смысле?
Я покачала головой.
— Не в том, что она молчит. Там… пусто. Как будто… — я на секунду прикрыла глаза, пытаясь поймать сравнение.
Матвей слушал, не перебивая.
— Только… — я запнулась.
И в этот момент в памяти снова вспыхнул тот образ — резко, болезненно. Даже во лбу запекло сильнее
Я резко выпрямилась.
— Дайте мне бумагу. Быстро. И перо.
Следователь на секунду растерялся, потом нашёл чистый лист, протянул мне.
Я взяла перо почти не глядя, окунула в чернила. Рука на мгновение дрогнула.
Линия вышла сразу — уверенная, как будто не я рисовала, а моей рукой кто-то водил.
Сначала — квадрат. Ровный, жёсткий.
Потом внутри — вытянутая форма, сужающаяся книзу. Перевёрнутое пламя.
Я задержала дыхание, выводя внутреннюю линию — перекладину, чуть смещённую, как будто изломанный крест.
Закончив, я отложила перо. Несколько секунд никто не говорил. Мы смотрели втроём. Разглядывали то, что получилось.
— И… что это? — спросил наконец следователь.
Я пожала плечами.
Матвей смотрел на рисунок внимательно, чуть прищурившись, как будто пытался вспомнить.
— Я такого раньше не видел, — сказал он наконец.
Он перевёл взгляд на меня.
— Что скажете вы, Ксения Дмитриевна?
Я медленно покачала головой.
Внутри было пусто почти так же, как там, у неё.
— Я ничего не поняла, — сказала я тихо. — думается мне, что это какой-то символ-метка. И он… как будто перекрыл доступ. И в лоб мне прилетело им от души так… Словно посмеялся кто-то, предупреждая, чтобы не лезла. Но это только мои домыслы. Я так чувствую, но точно не знаю.
Матвей кивнул, складывая мой рисунок аккуратно.
— Покажем её “сестрам”, может они в курсе, что за знак. Соберу коллегию в управлении. Должны найтись специалисты. Будем искать.
Я помолчала.
— Понятно. А теперь поедемте в госпиталь, Матвей Сергеевич, вам рану осмотреть надо. Нет! Даже не думайте спорить, а то я пожалуюсь Левицкому, он тогда с вас не слезет.
Матвей усмехнулся и поднял руки, сдаваясь.
— С козырей зашли, Ксения Дмитриевна. Так и быть, едемте.
Глава 29
Первые дни мая в Петербурге уже приносили ощущение тепла. Днём в городе становилось заметно мягче: воздух прогревался, иногда доходя до почти летней температуры в солнечные часы. Но к вечеру всё быстро возвращалось в привычное состояние — сырость усиливалась, воздух тяжелел, снова становился прохладным, чуть тягучим, как будто ленился хранить весеннее тепло.
Громких дел, связанных с проявлениями нечистой силы или необъяснимыми воздействиями, за последние недели не появлялось. Во всяком случае тех, где я могла быть полезной.
Из текущих случаев были лишь обращения в таком духе:
в деревне Тайцы крестьяне со страхом рассказывали о жутких голосах в заброшенной избе, грешили на призрак покойного Демидова. Однако при осмотре выяснилось, что звуки «голоса» оказались следствием вполне бытовой причины: крысы прогрызли ход в подполе, где со временем образовалась полость с тянущимися пустотами. При порывах ветра воздух проходил через эти щели и отверстие, создавая глухие, протяжные звуки — то усиливающиеся, то затихающие, с интонацией, которую легко было принять за человеческую речь на расстоянии. Из-за акустики старого строения шум складывался в тоскливые, почти осмысленные «голоса», особенно в ночное время, когда остальные звуки деревни стихали.
Ещё одно дело касалось «порчи на скот», но после расследования стало ясно, что причиной были ядовитые травы в сене — болиголов, лютик, чемерица, а не вмешательство извне.
Отдельный печальный случай — женщина, причинявшая себе вред — травмы, порезы — утверждала, что её «ведут бесы», но при проверке это оказалось следствием душевной болезни.
В ведомстве без Карпова работа шла медленнее: он по-прежнему находился в госпитале с тяжёлой травмой плеча и не мог разбирать поступающие обращения. Из-за этого почти каждый выезд приходилось проверять лично, без привычного фирменного “карповского” отбора на месте — где есть признаки нечистого, а где обычная бытовая причина.
Дольше всего возились с жалобами из одной небольшой часовни на окраине Петербурга. Люди там начали терять сознание во время вечерних служб: кому становилось дурно, кого просто «вырубало» прямо в помещении. Сначала это пытались объяснить чем угодно — порчей, бесами, иным каким лихом, в общем — «дурным местом». Но при проверке всё оказалось проще: старая печная система работала с обратной тягой, и при определённом ветре дым и угар частично возвращались внутрь. В плохо проветриваемом помещении это давало ровно такие симптомы, которые легко принять за что угодно — кому что страх подсказывал.
Все эти эпизоды требовали внимания и времени, но не выходили за рамки объяснимого.
Ведьма по-прежнему оставалась под усиленной охраной в отдельном помещении ведомственного содержания. Состояние её не менялось: та же неподвижность, отсутствие реакции, полная внутренняя закрытость. Последующие попытки допросов не дали результата.
За это время были привлечены специалисты по символике и редким знаковым системам. Матвей даже в другие города выезжал. Но ни один из них не смог дать внятного объяснения изображению, которое появилось во время контакта.
Общий вывод сводился к тому, что знак либо не относится ни к одной известной системе, либо не является внешним мистическим символом в привычном смысле.
Один из специалистов туманно предположил, что речь может идти не о реальном знаке, а о моём субъективном восприятии — “внутреннем образе, не имеющем объективного соответствия, кхе-кхе”.
Это объяснение не давало ничего. Наоборот, лишало единственной зацепки.
После серии допросов часть деревенских женщин, попавших под влияние “сестры” была признана введёнными в заблуждение. Эти женщины были направлены в монастыри на покаянное содержание и наблюдение.
Две женщины остались под следственным арестом. По ним материалы готовились к дальнейшему судебному разбирательству, хотя общая картина дела оставалась незавершённой. А знак, увиденный мной, оставался единственным следом, который никто кроме меня не мог ни подтвердить, ни опровергнуть.
Наши отношения с Матвеем развивались медленно, осторожно, почти неуловимо. И это было не случайно — я сама удерживала этот темп. При том, что всё во мне тянулось к нему — и сердце, и разум, и какое-то более глубокое, трудно объяснимое чувство — я не позволяла себе идти вперёд так быстро, как могла бы.
Мы оба знали. Знали, что так или иначе окажемся рядом, что это не случайная встреча и не мимолётное увлечение. И в этом знании была странная двойственность: с одной стороны — уверенность, почти покой, с другой — отсутствие того самого трепета, той необходимой неуверенности первых робких чувств.
Я ловила себя на том, что мне не хватает
