Если что рассказывает — непременно руками, глазами, голосом, будто перед публикой.
Она отложила очищенное яблоко.
— А мать Николаши... Марья. Дочь обедневшего дьячка из соседнего уезда. Попала к нам не совсем как прислуга — скорее как воспитанная девушка без средств, которой нужно было место. Читать умела хорошо, красивый такой голос, писала аккуратно, рукоделие знала. Тихая была. Очень скромная.
Анна Петровна чуть помедлила.
— Когда я поняла, что произошло, признаться, была очень недовольна. Не потому даже, что девушка мне не нравилась. А потому что всё это случилось в моём доме, у меня на глазах — я виновата, недосмотрела. Согрешили они.
Я аккуратно складывала яблочную кожуру в тарелку, слушала.
— Николая я позвала к себе и сказала прямо: если уж так вышло, значит, надо венчаться. Я благословлю.
— Он согласился?
— Вот в том-то и дело, что нет.
Она усмехнулась, но без веселья. Выдохнула, как будто у неё горло перехватило.
— Коля не спорил, не возмущался. Просто всякий раз уходил от ответа. То говорил: позже. То говорил: сейчас не время. То вдруг собирался куда-то ехать. Я даже однажды сказала ему: Николай, неужели ты не понимаешь, что ребёнку потом нужна будет твоя фамилия? Чтобы всё было по-человечески. Я же вижу — Машу ты любишь, она с тебя глаз не сводит.
— И всё равно нет?
— Всё равно.
Она вздохнула.
— До сих пор не знаю, чего он ждал. Может, сам чего-то боялся, может, не хотел связывать её с собой в ту минуту, когда сам не понимал, где завтра окажется. Он ведь жил тогда странно: неделю дома, потом внезапно уезжал, возвращался усталый, молчаливый, потом опять становился прежним. Словно бесы его мотали.
— А Марья?
— Жила здесь. Я ей сказала сразу: пока всё не решится, никуда ты не поедешь. В её положении одной было некуда. Да и, если честно, куда ей было идти? Отец её давно умер, мать болела.
Анна Петровна снова взяла яблоко.
— Она никому не мешала. Даже беременная всё пыталась помогать до последнего, всё просила работы.
— Николаша родился здесь?
— Здесь. В комнате рядом с малой гостиной.
Она сказала это просто, как будто речь шла о перестановке мебели.
— Роды были тяжёлые. Тогда уж Николай сидел под дверью, белый как полотно. Первый раз в жизни видела его таким тихим.
Я невольно задержала дыхание.
— Марья прожила после родов меньше месяца, — сказала Анна Петровна так же ровно. — Родильная горячка. Мучилась, бедная, но ничего сделать не смогли. Сначала думали, выкарабкается. На второй неделе даже жар будто спал. Она попросила ребёнка к себе, подержала, а к вечеру опять началось.
Некоторое время слышно было только, как нож касается доски.
— А Николай?
— Горевал. Сначала будто опомнился. Почти не отходил от мальчика. Брал на руки, носил по дому, спорил с няней, что та его слишком кутает. Я даже подумала: вот теперь наконец остепенится.
Она посмотрела куда-то мимо меня.
— А через год зимой поехал по делам в губернию. Дорога была дурная. Вернулся простуженный, с жаром. Через несколько дней слёг. И уже не поднялся.
Сказано было без надрыва — так говорят о боли, которую давно носят внутри и давно научились держать ровно, не расплёскивая.
— Вот так всё и произошло, — продолжила она после короткой паузы, — когда кто-то однажды осторожно спросил, куда я думаю определить ребёнка, я даже не поняла сначала, о чём речь.
Она посмотрела на меня прямо.
— Его мать жила здесь. Его отец жил здесь и умер здесь. Мы с Матвеюшкой единственные родные Николаши. Где же ему ещё быть?
Я тихо кивнула.
— У меня и мысли иной не было.
В дверях в этот момент мелькнул Николаша, влетел в комнату, остановился:
— Бабушка, Фрося утащила мой шарф! Сказала, что не брала и не отдаст!
Я рассмеялась.
— Потому что ты сам бросил его на полу, я видела, — спокойно сказала Анна Петровна.
— Это была ловушка.
— Для кого?
— Для неё.
— Судя по всему, сработала. Теперь ищи, куда она успела его спрятать.
Мальчик увидел нас с ножами и яблоками, округлил глаза:
— А можно я тоже буду?
— Ты яблоки чистить умеешь? — спросила я.
— Нет. Но очень люблю ножики.
— Иди разыскивай свой шарф, а то завтра кого-то не пустят во двор гулять, — ответила Анна Петровна.
Он фыркнул, схватил со стола ломтик яблока и убежал.
Анна Петровна проводила его взглядом.
— Копия Николай. Даже походка. И плечиком так же дёргает, когда сердится.
И в её голосе прозвучала тихая, очень живая нежность с ноткой горечи.
— Простите, — сказала я не сразу, всё ещё перебирая яблоки в миске, — а почему вы решили, что мне нужно было это знать? Ведь это очень личная семейная история.
Анна Петровна аккуратно вытерла нож полотенцем и посмотрела на меня спокойно, без удивления, будто вопрос был ожидаем.
Она чуть улыбнулась.
— Вы ведь не простой гость. Есть вещи, которые в доме лучше знать не по обрывкам, а сразу как есть.
Я поколебалась, потом всё же спросила:
— Вы сказали это так... будто знали, что Матвей собирался мне что-то объяснить позже.
На этот раз улыбка стала заметнее и теперь уже безо всякой горечи. Видно было, что старший сын был любовь через боль, а младший — отрада.
— Мы с Матвеем всегда были близки. Он не из тех людей, кто много говорит, это вы уже, наверное, заметили. Но со мной он проговаривает почти всё.
Она поднялась, взяла миску с очищенными яблоками и понесла к большому столу.
— Поэтому да, могу сказать, что знаю о многом, о чём он думает.
— И о том, что чувствует тоже?
Анна Петровна поставила миску, чуть повернулась ко мне.
— Иногда и об этом.
Сказано было просто, без намёка на лукавство.
— Но тут, — продолжила она мягче, — уже если Матвей захочет, пусть сам говорит. К этому разговорю вы оба должны быть готовы.
Я ничего не ответила, потому что ничего не поняла. Решила подумать об этом позже.
В соседней комнате что-то грохнуло, Николаша стал ругать собаку — больше дурачась, потом послышалось короткое недовольное тявканье Фроси.
Анна Петровна только покачала головой:
— Опять воюют.
— Он очень живой мальчик.
— Да, Ксенечка. Слишком. Страшно за него бывает, но я гоню дурные мысли из головы.
Она вздохнула, но в глазах мелькнула улыбка.
— Иногда мне кажется, в нём жизни на троих.
Я вспомнила слова из прочитанного когда-то турецкого романа: Да даруются ему годы, которые забрали у его матери. Сейчас эти слова были бы уместны, но я промолчала.
Разговор как будто сам собой иссяк.
