не так. Падёж скота мог быть побочным эффектом. Попытались провести ритуал вшестером — и не вышло. А шарахнуло по живности.
Карпов довольно покрутил головой:
— Как ладно у вас выходит, Ксения Дмитриевна! По-другому даже и не представляется теперь.
— Действительно, очень похоже на правду, — кивнул Матвей серьёзно, — если допустить, что у нас тут на самом деле это ведьмино кольцо. Нужно узнать теперь, не случалось ли чего с одной из женщин в этих четырёх дворах.
И он указал на линию, которая обрывалась, не замыкая собой зловещего круга. Завтра с утра мы этим и займёмся. А теперь — отдыхать, Ксения Дмитриевна. Не спорьте. Начальству не перечат.
И он улыбнулся мне тепло, почти одними глазами.
Глава 19
Февральское утро было тусклым и тяжёлым. Небо висело низко — серое, словно снег с него ссыпали весь разом и теперь оно осталось пустым.
Снег под ногами не был белым. Его втоптали в землю, перемешали с золой, с соломой, с навозом. Он лежал неровными серыми пластами под ногами.
Мы шли молча. Матвей впереди, чуть пригнув голову, будто против ветра, которого на самом деле не было. Карпов — рядом с ним, потирая плечо время от времени. Сапоги его скрипели пронзительно, словно жаловались на судьбу.
Я шла немного позади, прислушиваясь к себе. Деревня выглядела странно и зловеще из-за тишины.
Обычно зимой слышно скотину — где корова мычит, где коза заблеет, где куры заквохчут. А тут было тихо. Совсем тихо.
Матвей остановился у перекрёстка и посмотрел на дома и сверился с планом.
— Кузьмины, — сказал он.
Двор у Кузьминых был большой, крепкий, сразу видно — хозяйство держали основательно. Высокий забор, широкие ворота, крепкий сарай под железной крышей.
Я невольно остановилась. Матвей толкнул калитку. У ворот сиротливо притулилась сорванная кем-то кормушка. Под навесом валялись вилы. Дверь сарая была приоткрыта — и оттуда тянуло холодом и чем-то тяжёлым, сладковатым. “Не закопали ещё?” — мелькнула мысль. Хотя я могла этот запах просто чувствовать своим “сенсором”.
Я невольно остановилась, даже сделала шаг назад. Однако, надо было идти.
Вышла из дома женщина, запахнувшись в толстый тёплый платок. Очевидно хозяйка. Крупная, лет пятидесяти, с широким лицом и усталыми глазами.
Она сразу поняла, зачем мы пришли.
— Про скотину спрашивать будете… — сказала она тихо.
Мы вошли в дом.
В избе было тепло. Пахло дровами, кислым тестом и сушёной рыбой.
У стены на лавке сидели три девушки.
Я сразу обратила внимание на старшую. Она сидела отдельно, почти отвернувшись. Платок закрывал половину лица. Когда она подняла голову, я увидела на щеке тёмно-красное родимое пятно, будто ожог. Она быстро отвела взгляд.
Две младшие сидели рядом. Почти девчонки. Они возились между собой, но когда мы вошли — переглянулись и сразу притихли.
Хозяйка предложила нам сесть на лавку у стола. Смахнула невидимые крошки с тщательно выскобленного стола.
Руки у неё были тяжёлые, потрескавшиеся.
— Всё пропало, — сказала она и голос её дрогнул. — Тёлка первая. Ночью ещё стояла… утром пришли — лежит. Мы думали — захворала. Забеспокоились, что на других перейдёт.
Она провела ладонью по переднику.
— И точно — через день корова. Потом вторая. Козы…
Голос у неё не срывался, но в нём была такая усталость, что слушать было тяжело.
— За неделю всё.
Матвей молча слушал.
Я подошла к столу и коснулась края столешницы. И почти сразу внутри что-то откликнулось. Не боль хозяйки, а страх. Будто лёгкая дрожь под кожей.
В углу зашевелился ворох тряпья и одежды и мы все от неожиданности вздрогнули. Ворох оказался старой бабушкой, которая прикладывала руку к уху, сдвигая платок. Видимо, была глуховата, но услышать о чём говорят гости было интересно.
Я убрала руку от стола, собираясь надеть перчатки, потому что ладонь начала прямо-таки зудеть, но без особой информации. Просто чесалось и покалывало, как будто крапивой хлестнули. В этот момент почувствовала взгляд.
Старшая дочь смотрела на меня настороженно. И снова быстро отвернулась.
Когда мы вышли во двор Матвей спросил:
— Кто из них, интересно? Мать, дочь, бабка?
Далее путь шёл во двор Лукерьи Пестовой
Он стоял чуть дальше, ближе к овражку.
Двор был маленький, неровный. Забор покосился, калитка держалась на одной петле. Матвей толкнул её — она протяжно заскрипела. Из трубы шёл густой дым.
Лукерья Пестова выскочила на крыльцо почти сразу.
Маленькая, сухая, бегающие глазки. Она говорила так, будто сыпала горохом — слова произносила быстро и часто.
— Проходите, проходите… на морозе чего стоять. От беда-беда, проходите, барышня…
В избе было жарко, даже душно. Печь топилась сильно. Воздух стоял густой от запаха трав.
Они висели везде — под потолком, у окна, над печью.
Сушёный зверобой, полынь, пучки каких-то серых листьев.
Я почувствовала горечь на языке.
Пестова говорила и говорила.
— У меня сначала куры все передохли… потом коза…
Она ходила по избе, поправляла что-то на столе, трогала заслонку печи. Руки её двигались беспокойно. Меня укачивало то ли от её тарахтения, то ли от суетных её движений, то ли от душного запаха.
Я незаметно провела пальцами по спинке стула.
Холодок. И звук. Словно тонкую струну задели и она отозвалась во мне чуть визгливо.
Я подняла глаза.
Пестова смотрела на меня в упор. Почти не моргая. И продолжала говорить как заведённая. “Она заговаривает нас, забалтывает, сбивает. — толкнулась догадка, — Фу, какая баба неприятная”
Матвей задал пару дежурных вопросов. Но разговор был пустой.
Когда мы вышли на улицу, то все трое с жадностью стали глотать свежий морозный воздух, пытаясь отдышаться.
Карпов удивлённо помотал головой:
— Как много говорит, у меня точно каша в голове.
Матвей кивнул.
— У меня так же. Что-нибудь было, Ксения Дмитриевна?
Я лишь кивнула, распутывая этот клубок из слов, надсадного звука и отдельных ниточек информации. Пока что ещё непонятных мне самой.
Четвёртый дом стоял в стороне, ближе к огородам.
Небольшая изба, низкая крыша. Снег во дворе был нетронутый, только одна тропка от калитки к крыльцу.
Я сразу почувствовала что-то странное. Не то чтобы тяжесть. Но будто воздух в этом дворе был вязким
Матвей постучал.
Дверь открылась не сразу.
Когда она наконец распахнулась, на пороге стояла женщина.
Худая. Лицо осунувшееся. Глаза красные.
Она смотрела на нас так, будто думала: как бы не пустить.
— Здравствуйте… — сказала она тихо.
В доме было прохладно.
Женщина всё время теребила край платка.
— Я вдова… — сказала она вдруг. — Мы тут… вдвоём с дочкой живём.
Она говорила путано.
— Только… её нет.
