ступила осторожно, чувствуя, как сапог уходит почти по щиколотку. Ветер здесь был иной — сухой, колючий, и пах… ничем. Пустотой.
Мы пошли, спотыкаясь. Кучер остался с экипажем, увёл лошадей чуть в сторону, к редким кустам, где ветер меньше.
Сначала дорога ещё угадывалась — примятая, сероватая полоса. Потом и она исчезла, и мы шли просто по насту, к тёмной группе домов. Матвей держал меня под локоть — не крепко, но надёжно, помогая на скользких местах.
Я вдруг остро почувствовала, как холод вокруг сгущается, будто чем ближе мы подходили, тем меньше в воздухе оставалось жизни.
Карпов шёл впереди. С каждым десятком шагов его плечо будто каменело. Он всё чаще хватался за него, иногда останавливался на секунду, втягивал воздух сквозь зубы.
— Ох… — вырвалось у него. — Ох, зараза… да какая ж сильная…
Он согнулся чуть, прижимая руку к груди, потом выпрямился, упрямо двинулся дальше.
— Сидит, — сказал он глухо. — Сидит, гадина. Не прячется даже. Давит.
Мы были уже у первых изб. И здесь перемена стала полной.
Деревня стояла — но не жила. Дворы были открыты, но пусты. Ни скрипа, ни голоса, ни лая. Снег лежал нетронутый даже у крылец, только редкие следы — человеческие, беспорядочные — застыли и не продолжались.
У плетня виднелась тёмная туша — корова, окаменевшая, припорошённая инеем. Дальше одна, другая. Какой же кошмар настиг это место.
Карпов остановился, хватаясь за плечо.
— Ох, бестия… — выдохнул он. — Ох, какая ж бестия здесь засела, Ксения Дмитриевна… Не дай Бог каждому.
Я смотрела на двор, на мёртвую тишину, и чувствовала, как под этой землёй что-то лежит — огромное, холодное, чужое. Как если бы само место заболело.
Матвей рядом со мной тоже замедлил шаг. Его пальцы на моём локте чуть сжались — не от волнения, а будто он хотел просто поддержать.
Он огляделся — быстро, цепко, оценивая.
— Мы все устали, — сказал он ровно. — И вы в первую очередь, Ксения Дмитриевна. Путь сюда был тяжёлым.
Он кивнул на ближайшую избу — крайнюю, с потемневшими брёвнами и низкой крышей.
— Давайте зайдём туда. Нас ждут. Здесь предупреждены о нашем приезде.
Он мягко направил меня к крыльцу. Снег под ногами хрустел слишком громко в этой тишине, и каждый шаг отдавался во мне тревожным эхом: мы вошли. Мы дошли. Теперь начиналось.
Матвей вошёл в избу первым, пригнувшись под низкой притолокой, и тотчас же навстречу ему, словно сорвавшись с места, кинулся хозяин — худой, бородатый мужик в распахнутом армяке. Он низко поклонился, потом ещё раз, уже суетливо, почти спотыкаясь, бормоча слова приветствия и благодарности, в которых больше слышалось отчаяние, чем радость.
— Проходите, проходите, барыня… вот сюда, к печке… тепло тут… — говорил он, пятясь и приглашая меня вглубь избы.
Меня почти под руки провели к широкой русской печи. Я опустилась на край лавки, чувствуя, как идёт густое, домашнее тепло — такое сильное, что после ледяного ветра и долгой дороги у меня закружилась голова.
В избе пахло дымом, кислым тестом, шерстью, прелым сеном и ещё чем-то сладковато-молочным — запахом, который бывает только там, где недавно держали скотину. И от этого запаха в груди кольнуло: здесь тоже недавно была жизнь, привычная, тёплая, живая.
Хозяйка — круглолицая, с покрасневшими от слёз глазами — уже ахала и охала возле стола, торопливо стаскивая с полок миски, деревянные ложки, кувшин.
— Сейчас, сейчас, барыня… с дороги-то… щас соберу… — причитала она, метаясь между печью и столом.
— Не надо, — сказала я устало, поднимая ладонь. — Право, не нужно. Мы не голодны…
Слова сорвались почти автоматически — от усталости, от неловкости, от нежелания, чтобы ради нас последние крохи вытаскивали из закромов. И тут же мне стало неловко: почему я решаю за всех? Мужчины, возможно, действительно голодны после дороги.
Я повернула голову к двери, словно ожидая, что они сейчас войдут, и в этот момент заметила движение наверху. С печи, из-за занавешенного старой дерюгой проёма, выглядывали двое ребятишек. Чумазые, они прижимались друг к другу плечами, глядя на меня широко раскрытыми глазами. У одного — вихры цвета выгоревшей соломы, у другой — тёмные косички, торчащие в разные стороны. Их лица были не просто любопытными — в них застыл испуг, такой взрослый, не по возрасту.
Мы смотрели друг на друга несколько мгновений. Я попыталась улыбнуться — мягко, ободряюще. Девочка тут же спрятала лицо в плечо мальчику, но он продолжал смотреть, не отрываясь, словно пытаясь понять, действительно ли я та самая, о которой здесь шепчутся.
В избе стояла странная тишина — не обычная деревенская, с потрескиванием дров, скрипом пола, шорохами. Здесь тишина была натянутая, настороженная, как в доме, где недавно плакали. Даже хозяйка двигалась приглушённо, будто боясь громким звуком спугнуть надежду.
Дверь скрипнула, и в избу вошёл Матвей. Он сразу нашёл меня взглядом — быстро, точно, словно всё время держал в уме, где я. Сняв шапку, стряхнул с неё снег, шагнул ближе.
— Ксения Дмитриевна, вы как? — спросил он негромко.
— Ничего, — ответила я. — Уже лучше. Здесь тепло.
Он кивнул, и я заметила, как его плечи чуть опустились — будто напряжение, которое он нёс с дороги, на миг ослабло. Он оглядел избу, хозяев, детей на печи — и в его лице промелькнуло то самое выражение, которое я уже видела: сдержанная, тяжёлая жалость.
— Вас не утомили? — добавил он, чуть наклоняясь ко мне.
— Дорога была непростая, — призналась я. — Но я в порядке.
Он ещё мгновение смотрел, словно проверяя, не скрываю ли я усталость, потом тихо сказал:
— Если что-нибудь понадобится — скажите.
Я хотела ответить, но сверху раздался тонкий, неуверенный голосок:
— Тётенька…
Мы все подняли головы. Девочка высунулась дальше, держась рукой за край печи.
— Тётенька, — повторила она, и губы её дрогнули, — а вы нашу собачку оживите?
В избе стало совсем тихо. Даже огонь в печи будто притих.
У меня перехватило дыхание. Я медленно поднялась, подошла ближе к печи, чтобы быть с ними на одном уровне. Мальчик уже тоже смотрел на меня — отчаянно, почти требовательно, как смотрят дети, которым сказали, что пришёл тот, кто может всё исправить.
— Она хорошая была, Жучка наша… — прошептал он. — Не кусалась…
За моей спиной всхлипнула хозяйка.
— Барыня… — сказала она глухо. — А коровушку нашу? Кормилку-то… всё ж на ней держались… детки-то…
Я закрыла глаза ладонями — не резко, а медленно, словно пытаясь удержать внутри то, что поднималось волной. В груди стало тесно, больно — от их ожидания, от их веры, от
