ладана плавали приглушённые голоса монахов — они читали, перебирая чётки, и шёпот молитвы ложился на дом, как ровный покров.
Мы с Матвеем остановились у порога тесной комнатки консьержа. Отец Филарет поднялся мне навстречу, благословил, и я, кланяясь, коснулась губами его руки. Всё произошло так просто и привычно. Я уже много раз приходила к нему за нужными словами.
Матвей задержался лишь на мгновение.
— Я буду неподалёку, — сказал он негромко. — Позвольте оставить вас.
Я кивнула, и он, поклонившись старцу, вышел, прикрыв за собой дверь. Сразу стало тише. Только потрескивали свечи да слышны были глухие шаги по каменным плитам.
Отец Филарет указал мне на лавку у стены. Сам сел напротив, сложив на коленях сухие руки. Его лицо в свечном свете казалось почти прозрачным, а глаза смотрели глубоко и внимательно.
От этого взгляда мне стало неловко, будто он видел не только то, что я есть, но и то, чего сама о себе не знала.
— Тяжёл ли путь, что мне выпал? — спросила я наконец, стараясь говорить ровно. — Иногда мне кажется… будто мне это не по плечу.
Он медленно качнул головой.
— Путь твой не из лёгких. Не по девичьей доле тебе досталась эта сила в руках да перед глазами. Да кто из нас судьбу себе выбирает. Тебе выпало сражаться.
Я опустила взгляд на свои пальцы — они всё ещё помнили горячий камень, удушье, крики. Свеча рядом тихо зашипела, и горячая капля воска упала на стол.
— Значит, так и будет? — спросила я шёпотом. — Всё — борьба да кровь?
— Когда Господь восхощет даровать тебе подлинное счастье, Он Сам отведёт от тебя всё, что тебе не по сердцу и не ко спасению. Иные связи оборвутся, иные тропы исчезнут, и ты сперва подумаешь — потеря.
А это Он очищает тебе дорогу.
Слова его легли во мне больно — слишком близко к тому, о чём я старалась не думать.
— А если я не хочу отпускать? — вырвалось у меня. — Если боюсь остаться совсем одна?
Он посмотрел мягче.
— Научишься ты отпускать — не так, как рану рвут живьём,
а как снимают перевязь, что уже не нужна: тихо, осторожно, с облегчением. И даст тебе Господь мужество начинать заново — сколько бы раз ни пришлось.
Я провела ладонью по глазам. Запах ладана стал гуще — кто-то прошёл в коридоре с кадилом, и дым на мгновение заглянул в щель двери, потянув за собой сладкую горечь.
— Я знаю, что сильная, — сказала ему, почти оправдываясь. — Но бывает… будто всё внутри ломается. И тогда мне стыдно за эту слабость.
— Будут у тебя ночи, когда ты сильна, как камень, как пламя, и никакая нечисть не устоит. А будут и такие, когда меч тяжёл, раны ноют, и не хочется вставать с ложа.
Не укоряй себя тогда. Воин тоже человек, а не камень.
Я закрыла глаза. От этих слов почувствовала облегчение — тихое, неожиданное, как если бы кто-то позволил мне быть живой и даже иногда слабой.
— А вот, скажем, я теряю людей, — сказала я после паузы. — Или они уходят… или я сама отдаляюсь. Это моя вина или так до́лжно?
Он прочёл мне, словно стих из какого-то писания:
— И уйдут от тебя некоторые люди.
Не удержишь — да и не надобно.
Ибо Господь видит, что в них сокрыто,
какими словами они тебя называли за спиной,
и какую тьму носили в душе.
Он бережёт тебя и от живых, и от мёртвых.
Я вскинула на него глаза, кажется, я плакала, почти не замечая этого.
— Значит… не всякая утрата — зло?
Он улыбнулся тепло.
— Запомни главное, голубушка: в тебе самой положено больше света, чем ты думаешь.
Не только Бог ведёт тебя — но и твоё собственное лучшее в тебе живёт и крепнет. Та часть тебя, что не склонилась,
не озлобилась, не стала подобна тьме, с которой бьёшься.
Мне стало трудно дышать — будто он коснулся того, что я сама в себе берегла молча, не называя.
— А если я перестану слышать, куда идти? — спросила я.
— Придёт время — и ответы ты станешь находить не в крике мира, а в тихом уголке своего сердца, куда ни нечисть, ни страх не достают. И двери, где тебя не ждали и не ценили, затворятся перед тобою. Не стучи в них. Твои — откроются сами, узнаешь.
Свечи дрогнули разом, будто от невидимого ветра.
— Я боюсь, что дорога будет только тяжелее, — призналась я тихо. — Что впереди лишь мрак.
— Ты пройдёшь и чащи, и кладбищенские ветры,
и кровь, и усталость, и одиночество. И однажды увидишь в зеркале: взгляд твой стал мягче к себе самой.
Вот тогда поймёшь — Господь уже вынул из жизни твоей
многое ложное и лишнее, освободив место для настоящего: для людей верных, для покоя, для любви.
Слово «любовь» прозвучало почти неслышно — но отозвалось во мне болью и светом сразу. Я не стала спрашивать, о ком или о чём он говорит; сердце само дрогнуло, как узнавая. Наверное, за этим ответом я к нему и пришла.
— Мне трудно верить, — откровенно сказала я.
— Верь не только в помощь свыше — верь и в то лучшее, что в тебя вложено. Ты не напрасно стоишь против тьмы.
Значит, свет тебе сроден. И помни: дано тебе будет справиться.
Я долго молчала. За стеной всё так же шёл шёпот молитвы; дом жил тихим, сосредоточенным трудом, и от этого покоя мне хотелось плакать.
— Отпускай прошлое и иди далее — шаг за шагом,
как идёшь сквозь ночь с фонарём. Господь не всегда даёт то, о чём мы просим, но уготовляет лучшее, чем мы сами вообразить можем.
Я подняла голову. В груди медленно, осторожно разгоралась надежда.
— И это лучшее… придёт? — спросила я едва слышно.
Отец Филарет посмотрел на меня долго, очень внимательно, и голос его стал совсем тихим:
— И то лучшее — скажу тебе — уже идёт к тебе сквозь время и тьму.
Я не знала, почему от этих слов у меня вдруг перехватило дыхание. Только почувствовала — где-то рядом, за стенами этой тесной комнатки, за свечным светом и дымом ладана, — начинает незримо сбываться что-то, чему я ещё не умела дать имени.
Глава 14
Мы вышли из тесной привратницкой в полутёмный коридор, где густо стоял запах ладана и горячего воска. Дым от кадил ложился под потолком сизыми слоями, словно низкое облако, и в нём
