прошлого визита?
Он произнёс это вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.
— Возможно, — медленно сказала я, — дом не почувствовал от вас угрозы.
— Или почувствовал, — хмыкнул Карпов, — и провалы были. Просто мы о них не знаем.
— Думаю, вы правы, — сказала я твёрдо. — Ведите меня в подвал.
Матвей хотел что-то возразить — я видела это по его лицу, но не стал. Лишь коротко кивнул.
Подъезд встретил нас гулкой тишиной и сияющей чистотой, как и вчера. Я сняла перчатки ещё у входа. Ладони сразу отозвались — покалыванием, тёплым, неприятным.
Лестница вниз.
Первый пролёт — и мир дёрнулся.
Не резко, нет. Сделал незаметное движение, как будто дом стоял на воде. В голове заколыхалось. Мысли потекли в стороны, расползлись. Я ухватилась за перила — холодные, влажные.
Второй пролёт — и туман.
Густой, вязкий, он накрыл сознание, но не полностью. Сквозь него начали проступать образы. Обрывками. Я почувствовала жар — сухой, злой, обжигающий. Он лизнул кожу, и я невольно вскрикнула, отдёрнув руку от стены. В горле встал запах гари — едкий, горький, настоящий.
— Ксения Дмитриевна… — услышала я голос Матвея, будто издалека.
Пол под ногами снова качнулся. Картинки посыпались одна за другой, как стекляшки в калейдоскопе: тёмные коридоры, тени людей, кашель, крик — тонкий, старческий, рвущийся. Кто-то стучит в дверь. Кто-то зовёт.
Я зажмурилась, но это не помогло.
Огонь был везде. Он шёл по стенам, по потолку, по воздуху. Я чувствовала, как он обжигает щёки, лоб, руки. И вместе с этим — страх. Не мой. Чужой. Массовый. Давящий.
Меня затошнило.
— Назад, — жёстко сказал Матвей. Я почувствовала, как он берёт меня за плечи, тянет. — Уходим.
Плохо было не только мне.
Карпов опёрся о стену, тяжело дыша. Суриков побледнел, но держался. Павел Сергеевич согнулся почти пополам, зажимая рот рукой.
— Простите… — выдавил он. — Я… не могу…
Я открыла глаза и, несмотря на головокружение, попыталась увидеть главное. Меня волнами накрывали ощущения: жар, дым, паника, запертость. И чувство, что всё это повторяется снова и снова.
Матвей всё-таки развернул меня, почти силой. Мы начали подниматься, спотыкаясь, цепляясь за перила. С каждым шагом туман отступал, но жар ещё долго жёг изнутри.
Наверху я остановилась, прислонившись к стене, и только тогда позволила себе глубоко вдохнуть.
Мир перестал качаться, но в голове всё ещё гудело. Воздух снаружи показался резким, почти колючим, но свежим и я жадно вдохнула его, стараясь вытеснить из горла призрачную гарь.
Остальные выбирались следом — кто медленно, кто с видимым усилием. Мы молчали. Не потому что нечего было сказать, а потому что пока не могли говорить.
Павел Сергеевич стоял чуть поодаль, бледный до зелени, обеими руками сжимая перила крыльца, будто они были единственным, что удерживает его в вертикальном положении. Карпов тяжело опустился на ступеньку, придерживая больное плечо, и сквозь зубы выдохнул — коротко, зло. Суриков прислонился к фонарному столбу, закрыл глаза. Дроздов выглядел лучше всех, но и он был непривычно молчалив, словно увиденное всё-таки задело его позже, уже догоняя.
Меня всё ещё подташнивало.
— Здесь… — я запнулась, собирая голос. — Здесь больше нельзя оставлять людей.
Матвей сразу повернулся ко мне. Лицо у него было собранное, но сероватое — он тоже держался на усилии воли.
— Я готова рассказать всю картину, я всё увидела, — продолжила уже увереннее. — Но мне нужно некоторое время прийти в себя. И всем остальным — тоже.
Павел Сергеевич поднял на меня виноватый взгляд.
— Простите… — начал он.
— Не за что, — перебила я мягко. — Вам сейчас хуже всех.
Я снова посмотрела на Матвея.
— Господин Вяземский, — сказала я уже деловым тоном. — Вам нужно заняться срочным расселением жильцов. Прямо сейчас. Сегодня.
Он помолчал секунду, затем кивнул.
— Это будет непросто.
— Понимаю, — ответила я. — Но это необходимо сделать сегодня. Если эта сущность почувствовала настоящую опасность для себя — она начнёт забирать не только память людей, но и их самих.
Матвей смотрел на меня внимательно, словно взвешивая не только слова, но и состояние, в котором я их произносила.
— Могу поехать с вами, — добавила я, — и ответить на любые вопросы. Перед любым чиновником. Объяснить, что здесь происходит и что будет дальше, если людей не вывести.
Матвей коротко выдохнул.
— Хорошо. — И уже громче, для всех: — Передохнём несколько минут и едем.
— Я останусь, покараулю? — спросил-предложил Дроздов, — вдруг эта нечисть учинит что. Хоть за пожарной командой пошлю.
Это было резонно и я кивнула.
Дом стоял за нашей спиной — нарядный, спокойный, на вид такой безобидный. Я не оборачивалась. Мне казалось, что он смотрит мне в спину всеми своими окнами.
Глава 12
В кабинете у Константина Петровича было тихо до странности. Даже часы на стене тикали как-то приглушённо, будто понимали, что разговор предстоит не из обычных.
Матвей стоял чуть позади меня. Это придавало уверенности.
Победоносцев медленно снял пенсне, протёр стёкла платком и снова водрузил его на переносицу. Жест спокойный, размеренный. Человека, привыкшего принимать решения, но не спешить с ними.
— Итак, Ксения Дмитриевна, — произнёс он. — Я слушаю вас внимательно.
Я заставила себя говорить ровно.
— Дом стоит на месте богадельни, сгоревшей десять лет назад. Это вы знаете. Но вы не знаете, как именно она сгорела.
Он чуть наклонил голову.
— Но ведь… несчастный случай?
— Нет. Халатность. Истопник был пьян, недоглядел тягу. Старики спали. Огонь пошёл быстро. Я видела это.
Слова дались тяжело — слишком ясно перед глазами вставали лица. Испуганные, беспомощные. Люди, которые уже ничего не могли изменить.
— Кто-то выжил? — тихо спросил Матвей.
— Виновник. Он остался жив. И не признался. Не покаялся. Дело замяли, чтобы избежать шума. Богадельню разобрали, место расчистили, через год начали строить дом.
Я помолчала и продолжила:
— Когда люди гибнут по чьей-то вине, это не исчезает в никуда. Если не отмолено — оставляет след этого греха. В земле, в стенах, в воздухе. Десять лет всё было тихо. Сущность… если так можно сказать… спала. Не набирала силы, не проявлялась. Может, потому что истопник этот каялся, кто знает.
Победоносцев снова поправил пенсне. Уже внимательнее.
— А восемь месяцев назад?
— Её разбудили.
Я перевела взгляд на Матвея и снова на Константина Петровича.
— В доме служит домработница. Женщина простая, обиженная на хозяйку. Ей казалось, что с ней обходятся несправедливо. Она решила “отомстить”. Пошла к какой-то знахарке. Получила заговоры — не молитвы, а именно тёмные тексты. Свечи, соль, закопанные предметы во дворе, обряды по ночам.
— Вы уверены? — спросил Победоносцев.
— Я видела. Конкретную дату. Восемь
