следующем этаже мы столкнулись с пожилой супружеской четой Игнатовых. На наши вопросы они отвечали охотно, перебивая друг друга.
— Да, жалобы были, — говорил мужчина. — Соседи рассказывали. Не приведи Господь…
— А там кто знает — правда это или болтовня, — тут же встряла его жена.
Матвей перелистнул лист.
— Позвольте уточнить, — сказал он. — Здесь указано, что вы говорили о ночных звуках и ощущении, будто кто-то ходит по лестнице.
Они переглянулись.
— Мы? — женщина нахмурилась.
— Не было такого, путаете вы что-то, господин, — медленно сказал мужчина. — Или… — он замолчал. — Подожди, Марья, может ты что-то говорила?
— Говорила, — ответила она неуверенно. — Но о чём?
Оба выглядели растерянными. Не напуганными — именно растерянными. И это было страшнее для меня по ощущениям.
Покачивая головами и переговариваясь тихонько между собой, они стали спускаться по лестнице.
А я снова коснулась стены.
На этот раз пришло другое ощущение — торопливость, суета, чьи-то шаги вниз — я прямо услышала их. И снова — дым. Где-то глубже, гуще.
— Я не знаю, как объяснить своё ощущение, — сказала я, когда мы вышли обратно в подъезд. — Вот в прошлом деле — в человека вселилась сущность. А тут как будто в целый дом. Но ведь раньше всё было нормально. Что разбудило эту дрянь? И почему? Никакой ясности. “Оно” как будто чувствует меня и прячет воспоминания и мысли.
Матвей посмотрел на дом так, будто впервые увидел его по-настоящему.
— Значит, мы здесь надолго, — сказал он. — Лишь бы ничего не случилось, до того времени, когда мы разберёмся.
Мы все собрались в холле дома. Высокие окна пропускали холодный зимний свет, полы блестели от тщательной уборки.
Матвей Вяземский стоял прямо, спина ровная, плечи расслаблены, взгляд сосредоточенный. Его присутствие внушало спокойствие и уверенность. Я невольно задержала взгляд на нём, оценивая, как он держится — строгий, собранный, благородный… И тут же удивилась сама себе: сколько лет держалась подальше от чувств, а тут — чуть ли не бабочки порхают. «Да ты поплыла, матушка», — издевательски сказала я сама себе и скомандовала мысленно: «Соберись, малахольная, мы тут работаем».
— Господа, — сказала я, стараясь, чтобы голос был ровным и спокойным, — позвольте вас пригласить ко мне на чай. Мы можем удобно расположиться, обсудить всё спокойно, без спешки и холода. Февральская улица явно не располагает к беседам на мостовой.
Матвей взглянул на часы, затем спокойно кивнул:
— Время есть. Поедемте, Ксения Дмитриевна.
Мы сели в экипаж, и я позволила себе спокойно устроиться, наблюдая за улицей. Прохожие, лица которых мелькали в бледном зимнем свете, не обращали на нас внимания, не знали, какие страшноватые чудеса происходят вокруг.
Я рассеянно следила за их силуэтами, мысленно перебирая данные, которые мы собрали, готовясь к дальнейшему обсуждению.
Мы подъехали, двери экипажа открылись. Я вдохнула морозный воздух и почувствовала лёгкую радость: вот оно, спокойное место, дом, где можно сесть, разложить карты, обсудить всё, что нужно, без спешки и суеты.
Дома я быстро разобрала корзины с продуктами, которые успели доставить из лавки за время моего отсутствия. Очень кстати пришлись баночка вишнёвого варенья и мёда с фирменным знаком “Медовый дом княжны Полины” (1) — я разложила их по креманкам.
Те бублики, что принёс накануне Матвей, я решила разогреть по старинке — по бабушкиному способу, не на масле, а на капле воды, под крышкой, чтобы пар поднимался и равномерно прогрел их. Моя бабушка почему-то называла это «еврейский разогрев», и я, по привычке, так делала всю жизнь. Вскоре бублики стали мягкими, пышными, почти как только что из печи. Запах выпечки наполнил квартиру, и я невольно улыбнулась: мужчинам это придётся по вкусу.
— Господа, прошу к столу, — сказала я.
До этого они расселись кто где — на стулья, на диван, кто остановился у окна, глядя на улицу.
— Алексей Николаевич, начинайте, пожалуйста, — сказала я, усаживаясь за стол напротив Матвея.
Карпов, потирая плечо, начал рассказывать о встречах с жильцами. Он вспоминал: их слова перемежались смущенными междометиями и заиканиями: «Вы спросили… а, ну да, вот давеча…» — и тут же, словно забывая, о чём говорили, добавляли совсем другое. Я слушала, отмечая каждый нюанс: это не их память, это словно сама аномалия шепчет им, как им быть.
— Господин Левицкий, — сказала я, — и вы ваши наблюдения, пожалуйста.
Доктор отчитался, как он встретил старуху с ребёнком на лестнице. Разговорил. Мальчик кричал по ночам, будто кто-то душил его тёмным облаком, а старуха — старая, уставшая, с бледными руками — говорила, что видела странные тени, слышала шёпоты, которые не могли быть от соседей.
— А в одной квартире хозяин слёг около восьми месяцев назад, — добавил Левицкий. — Я уж, простите, своеволие проявил, но не мог не осмотреть больного. Симптомы странные, непонятные, словно взяты от разных болезней понемногу. Встать не может, держится за кровать, слабый, глаза блестят лихорадкою — ничего ясного не понять.
Дроздов рассказал, что спускался в подвал и почувствовал нечто странное:
— Пашенька даже не смог приблизиться — ему стало дурно. На ступенях остался.
Пашенька — Павел Сергеевич Немов — слушал, бледный и усталый, временами морщился, словно каждое слово давалось ему тяжело. Он потом покраснел и виновато развёл руками:
— Простите, Ксения Дмитриевна, не хотел вас подвести…
— Что вы, Павел Сергеевич, — сказала я мягко. — Это ваша особенность, наоборот, она поможет нам лучше понять происходящее.
Я улыбнулась, слегка подбадривая его взглядом, чувствуя, что мои слова приносят ему хоть маленькое, но облегчение.
— Алексей Николаевич подтвердит, — вставил Карпов, — у меня тоже плечо дергалось, так и сел рядом с Пашенькой.
Мы устроились за столом, и все с удовольствием стали уминать горячие бублики, запивая их сладким чаем. Я сама держала чашку в ладонях, наслаждаясь теплом и ароматом, слушая, как мужчины делятся впечатлениями, как Карпов и Левицкий обсуждают детали встреч с жильцами, как Дроздов и Пашенька осторожно добавляют наблюдения про подвал.
— Бесовщины там — знатно, — пробормотал Карпов, качая головой.
Я тихо кивнула, стараясь не вмешиваться, но мысленно уже пыталась сложить всё воедино.
— А я, когда касалась стен, слышала крики, когда касалась полов — ощущала, будто обжигает. Запах гари — хотя, господин Вяземский, вы уверяете, что пожара не было.
Матвей лишь покачал головой:
— Нет, пожара не было. — Жильцам кажется, — сказал он, — а вы всё верно чувствуете. Но, видимо, в этом самое главное совпадение.
Я прислушалась, отметила каждую деталь, каждый сбой в воспоминаниях жильцов.
— Значит, работаем в этом направлении. Я встречусь с хозяином дома, уточню подробности, — добавил Матвей. — Нам явно не всё сообщили.
— Господа, — сказала я, — мне было
