приятно с вами работать. Скорее всего, мы ещё раз выедем на место. Павел Сергеевич, вы тоже поедете? Может, не нужно? Только плохо вам станет, а вы всё уже отработали, что могли.
— Конечно, поеду со всеми, — ответил парнишка краснея и выпрямляясь, стараясь придать себе уверенность. — А ну как помощь моя всё же потребуется.
Матвей задержался на пороге, взглянул на меня, серьёзно и спокойно:
— Завтра будьте готовы в любой момент. Я постараюсь добыть новые сведения о доме, и мы поедем туда сразу же.
Мы попрощались. А когда Матвей поцеловал мне руку, мне показалось, что он задержался губами на моих пальцах чуть более, чем на секунду.
— Берегите себя, — сказали мы с ним почти одновременно.
И я, смутившись, закрыла за ним дверь.
Глава 11
С самого утра я не могла найти себе места. Это было не беспокойство — нет, куда хуже. Словно кто-то невидимый тянул за тонкую жилку внутри, дёргал, настойчиво, без передышки. Я ходила из комнаты в комнату, останавливалась, забывая, зачем пришла, и снова начинала мерить шагами пол, будто от этого могло стать легче. Руки ныли. Не болели — именно ныли, как перед переменой погоды, когда суставы словно вспоминают все свои прошлые обиды. Я сжимала и разжимала пальцы, тёрла запястья, но ощущение не уходило. Напротив — усиливалось.
«Проклятый дом», — подумала я бессильно и тут же поймала себя на том, что мысль эта всплыла слишком легко. Как ощущение.
Меня тянуло туда физически. Хотелось сорваться, одеться, выйти, сесть в экипаж и ехать, ехать немедленно, не дожидаясь никого.
— Стоп, — сказала я вслух, резко, словно одёргивая не себя даже, а кого-то другого. И поймала себя на том, что уже стою у шкафа, перебираю перчатки, выбирая пару. Сердце билось неровно, дыхание сбивалось, как после бега. И именно в этот момент до меня дошло — холодно, ясно, до неприятного отчётливо.
Это не моё желание — дом тянул меня к себе.
Не любопытством, не зовом загадки — нет. Он хотел дотянуться. До меня, до моей памяти. До того, что я уже увидела и почувствовала. Меня передёрнуло. Я отступила от шкафа, будто от края обрыва.
Чтобы не поддаться, я заставила себя заняться самым обыденным. Навести порядок. Вымыть посуду. Переложить свои записи с места на место. Я двигалась быстро, резко, почти лихорадочно. Чай остыл, так и не тронутый. Тряпка в руках скользила по столу, а мысли всё равно возвращались туда.
Лица жильцов всплывали перед глазами, как сквозь мутное стекло. Домработница — старательная, аккуратная. Семейная пара, уверяющая, что у них всё хорошо, и тут же забывающая собственные слова. Старуха с ребёнком… Их образы расплывались, будто кто-то вытравливал краски, оставляя только смутные силуэты.
Я вдруг поняла, что живущие в этом доме люди чувствуют себя так постоянно.
И тогда мне стало по-настоящему страшно.
Если дом способен так тянуть меня — здесь, на расстоянии, — что он делает с остальными? С Матвеем? С командой? Я больше не сомневалась — ждать было нельзя.
Я оделась быстро, схватила пальто, перчатки. В экипаже сидела, вцепившись пальцами в ручку, глядя в окно, но не видя улиц.
В Управлении было шумно, деловито, буднично. Матвея я нашла за работой. Он выглядел спокойным, сосредоточенным — обычным. Он поднял на меня глаза с вежливым удивлением.
— Ксения Дмитриевна?
У меня внутри всё оборвалось.
— Матвей, — сказала я с нажимом, подходя ближе. — Вчера мы были в доме. Помните?
Он кивнул, словно я напомнила ему о чём-то второстепенном.
— Да, конечно. Я собирался…
— Нет, — перебила я. — Вы не собирались. Вы забыли.
Он нахмурился, попытался возразить, но я уже говорила быстро, не давая ему ускользнуть обратно в этот вязкий туман.
Я напоминала: детали. Реакции людей. Подвал. Плечо Карпова. Немова, которому стало дурно. Запах гари, которого «не было».
Я видела, как меняется его лицо. Как в глазах появляется сначала раздражение, потом недоумение, а затем — резкое, почти болезненное понимание.
Он медленно выдохнул.
— Чёрт… — сказал он тихо. — Вы правы. Это какое-то наваждение.
Он поднялся резко, отодвинув стул.
— Мне нужно собрать тех, кто на месте. Немедленно.
Приказы полетели чётко, без лишних слов. Туман рассеялся.
— Ждите меня — я к Победоносцеву, — добавил он уже мне. — Вы молодец, Ксения Дмитриевна.
Ждать пришлось недолго.
По возвращении лицо его было бледным, губы сжаты, взгляд тяжёлый.
— Едемте сейчас, — сказал он без предисловий.
Мы сели в экипаж, и только тогда он заговорил, коротко, отрывисто, будто боялся потерять нить.
— Вы были правы. Пожар был. Пятнадцать лет назад. На этом месте стояла богадельня — сгорела почти дотла. Погибли люди. Дело тогда закрыли тихо, виновных не нашли. Я бы сказал, не искали. Землю быстро продали. Дом построили прямо на пепелище.
Он замолчал, глядя вперёд.
Я медленно закрыла глаза.
Вот оно. Загубленные души, неотмоленный чей-то грех. Выжженая земля, которая приняла на себя это проклятие.
Мы подъехали к дому на двух экипажах. Зимний воздух был плотный, влажный, словно перед снегопадом, и от этого голова ещё сильнее казалась ватной. Когда мы вышли, никто не заговорил сразу — будто каждому нужно было убедиться, что он вообще стоит на земле.
— У кого как? — наконец спросил Матвей, постучав пальцем по лбу.
— Будто пухом набито, — буркнул Карпов, потирая виски. — И перьями.
— Точно, — подтвердил кто-то. — Мысли есть, а ухватиться не за что.
Я прислушалась к себе — в голове была не пустота, а наоборот: слишком много всего, но без порядка. Как если бы кто-то вытряхнул ящик с письмами, фотографиями, звуками и запахами, и переворошил.
— Мне… нормально, — сказал Михаил Андреевич Дроздов и даже как будто удивился собственным словам. — Всё помню. И прошлый раз, и дорогу, и разговоры.
Я посмотрела на него внимательнее. Он стоял ровно, без напряжения, лицо спокойное, взгляд ясный.
— У меня тоже без провалов, — отозвался Суриков. — Но я всё сразу записывал, потом всю ночь перечитывал. Наверное, потому и держится.
Матвей кивнул, мысленно складывая картину.
— Значит, так. Двое — без помех. Остальные… — он не договорил, но и так было ясно.
Мы быстро восстановили события прошлого визита. Кто куда ходил, кто что видел, где кому стало плохо. Я слушала и ловила себя на странном чувстве: будто всё это происходило не вчера, а давно, и при этом — слишком близко. Точно как сон, который ещё не выветрился.
— Есть вопрос, — сказал Матвей уже на ходу, когда мы направились к подъезду. — Почему у нас не было провалов сразу после
