месяцев назад. Именно после этого пошли первые жалобы жильцов.
Я глубоко вдохнула.
— Она ничего не могла сделать хозяевам своими обрядами. У неё нет силы. Обычный человек не способен управлять такими вещами. Но её действия стали спусковым крючком. Эти её обряды… они подействовали как удар по тонкой корке льда. И то, что спало под фундаментом — тронулось, пришло в движение.
В кабинете стало по-настоящему тихо.
— То есть вы утверждаете, — медленно произнёс Победоносцев, — что дом не “проклят” изначально, а содержит неотмолённую трагедию, которую пробудило вмешательство в чёрную магию?
— Да. И теперь эта сила питается присутствием людей. Их страхом, их снами, их памятью. Она пока не убивает. Но она растёт и очень опасна.
Матвей едва заметно кивнул — он видел то же, что и я.
Победоносцев сцепил пальцы.
— Вы понимаете, что я не могу просто так выселить жильцов? У дома есть владелец. Это частная собственность. Нужны основания.
— Основания будут, — сказала я твёрдо. — Трещины в фундаменте действительно есть. Повышенная влажность в подвале — тоже. Можно объявить обследование конструкций. Можно сослаться на угрозу грибка. Людей можно расселить временно. Но сделать это нужно сегодня.
— Сегодня? — он поднял брови.
— После нашего визита дом стал активнее. Он почувствовал сопротивление. Я не знаю, как именно он ответит. Но если кто-то пострадает… — я выдержала паузу. — Тогда к тем смертям невинных душ десятилетней давности добавятся новые. И это будет уже не вина истопника. Это будет вина того, кто знал и промолчал.
Победоносцев медленно снял пенсне. На этот раз он не протирал его — просто держал в руке.
— Вы ставите меня в жёсткое положение, Ксения Дмитриевна.
— Я ставлю вас перед выбором, — спокойно ответила я. — Вы можете ждать подтверждений. Или можете предотвратить беду.
Он посмотрел на Матвея.
— Вы поддерживаете её выводы?
— Полностью, — коротко ответил тот.
Долгая пауза.
Затем Победоносцев снова надел пенсне.
— Хорошо. Я приглашу монахов. Тех самых, кто обучал вас. Они дадут заключение. Параллельно инициирую техническое обследование здания. Жильцов начнут расселять под предлогом аварийности.
Он сделал акцент на последнем слове.
Я выдохнула.
— Спасибо.
— Но, — добавил он, — если выяснится, что вы ошиблись…
— Я готова отвечать, — сказала я. — Перед любым чиновником. Перед владельцем. Перед вами.
Он внимательно посмотрел на меня поверх стекол пенсне.
— Надеюсь, до этого не дойдёт.
Я надеялась на то же самое. Впрочем, я знала, что права.
Мы подъехали к дому уже с подписанным распоряжением Константина Петровича. Бумага лежала у Матвея во внутреннем кармане сюртука — сухая, официальная, с чёткой печатью. За нами — двое жандармов и ещё трое из наших. Я всю дорогу чувствовала странное давление в висках, будто воздух сгущался по мере приближения.
Дроздов стоял у ворот.
Я сначала даже не узнала его — настолько он был бледен. Обычно румяный, насмешливый, сейчас он казался выцветшим, как будто из него выкачали краску.
— Наконец-то… — выдохнул он, увидев нас. — Слава Богу, вы приехали. Там что-то происходит. Вы… вы сами посмотрите.
Матвей шагнул вперёд, я всмотрелась.
С первого взгляда — дом как дом. Трёхэтажный, аккуратный, с ровным фасадом, знакомые окна, балконы. Всё спокойно.
Но стоило задержать взгляд чуть дольше — и я увидела.
Воздух вокруг здания дрожал.
Не ветер. Не туман. А именно дрожь — как в знойный день над раскалённой дорогой, когда горизонт начинает «плыть». Фасад будто слегка расплывался и собирался обратно, линии окон на мгновение изгибались, как отражение в горячем мареве. Казалось, сам дом находится под невидимым стеклом, через которое мир смотрит на него искажённо.
— Вы видите? — тихо спросила я.
— Вижу, — ответил Матвей глухо.
По стене пробежала едва заметная волна — будто под штукатуркой что-то медленно, тяжело перевернулось.
И в этот момент резкий хлопок — на втором этаже распахнулась форточка. С такой силой, что стекло звякнуло. Почти сразу в соседнем окне сорвалась гардина — белое полотно дернулось и повисло наружу, как флаг бедствия.
Из глубины дома донёсся крик.
Короткий. Женский.
Потом ещё один — выше, с надрывом.
— Срочно выводить всех! — крикнула я. — Немедленно! Пусть бросают вещи, ничего не собирать!
Жандармы рванули к подъезду. Матвей уже отдавал распоряжения — быстро, чётко, без лишних слов.
Я оглянулась вокруг.
И только теперь поняла, что изменилось ещё. Ни одного воробья на карнизах. Обычно они сидели здесь целыми стайками, нахохлившись, перекликались. Сейчас — ни одного. И голубей тоже не было.
Лошади проезжавшего экипажа внезапно зафыркали и встали. Одна забила копытом, вторая попыталась попятиться. Кучер выругался, натянул поводья, но животные не слушались — их уши были прижаты, ноздри раздувались, они не хотели приближаться к дому.
Те, что уже стояли ближе, наоборот, рвались вперёд — будто стремились как можно скорее миновать это место. Одна лошадь вдруг резко дёрнулась, ноги её на мгновение подогнулись в коленях, и она почти опустилась на передние, словно земля под ней стала мягкой.
Дом снова дрогнул.
Теперь это было видно отчётливее — будто по его стенам прошёл внутренний судорожный импульс. Стёкла в окнах задребезжали. Где-то сверху посыпалась штукатурка.
Из подъезда выскочила женщина с ребёнком на руках, в домашних мягких туфлях, полураздетая. За ней, держась за сердце, пожилой мужчина.
— Быстрее! — крикнул Матвей.
Я шагнула ближе к дому — и меня ударило волной гари. Удушливым запахом. Не явным, не дымным — а старым, сладковатым, как будто тлеют давно погасшие угли.
Перед глазами на мгновение вспыхнуло — тёмный коридор, огонь по потолку, чьи-то руки, тянущиеся к двери.
Я моргнула — и снова фасад, марево, дрожащие линии.
— Он в агонии, — тихо сказала я, не столько Матвею, сколько самой себе. — Его лишают пищи.
Изнутри снова донёсся крик. На этот раз — мужской.
В окне третьего этажа что-то ударилось о стекло изнутри — тень метнулась, словно кто-то отшатнулся.
Дом сопротивлялся, не желая отпускать своих будущих жертв.
Воздух вокруг становился темнее, как облако перед грозой. Волосы на руках встали дыбом, в ушах появился низкий гул — едва различимый, но постоянный, как от далёкого пламени.
— Все вышли? — крикнула я.
— Почти! — отозвался Дроздов. — Осталась одна квартира!
В этот момент по фасаду снова прошла волна — сильнее прежней. На мгновение показалось, что здание втянуло в себя воздух, как живое существо перед последним рывком.
И я поняла: мы успели вовремя. Ещё немного — и дом начал бы брать своё иначе.
Перед домом уже собралась толпа — не шумная, не беспорядочная, а какая-то сжатая, сбившаяся в плотный, тревожный ком. Люди стояли кучно, почти плечом к плечу, словно
