что и до конца… Каким бы ты ни был, да? Вон, Сталин, на что уже, а тоже…
Он перевёл дух и собрался с мыслями.
— Короче, доверять мне некому, — сказал он и, подняв левую руку, несколько раз сжал и разжал кулак, пошевелил пальцами. Моя наследница вот она. Единственная. Я собрал вас, чтобы вы… чтобы пояснить. Давид, я тебе кое-что отписал, не думай, но немного.
— Зачем этот разговор! — воскликнул Давид, но Ширяй жестом его остановил…
— Мало, Давид. Потому что я хочу, чтобы ты остался при ней. Ты её с млад… с младенческих лет знаешь…
Он отставил указательный палец и показал на внучку.
— Всё уйдёт к ней, но она неопытная и… в общем, понял, да? Будешь ей помогать, как мне. В этом случае и она, и сам будешь при бабках. Слышишь, дочь депутата? Он знает каждый винтик в машине. Держи его при себе. И не скупись, давай ему денег. А ты не наглей и лишнего не проси.
— Дед! — воскликнула Ангелина. — Что за стрёмный разговор? Тебе ещё жить да жить. Лет двадцать… Нет, лет тридцать, минимум.
— Мало, — хмыкнул Ширяй. — Сколько ни предложишь, я отвечу, мало. В общем, понятно?
Никто не ответил, все промолчали.
— Ты, — продолжил он и показал пальцем в мою сторону. — Малолетка. Наглец. Дурачок. Выскочка. Псих. Ботан… этот…. как там… ну!
Он сверкнул глазами, глянув на внучку.
— Задрот, — подсказала она.
— Задрот, да… Кто ещё? Второгодка, стукачок, мент поганый… Всё?
Ангелина ухмыльнулась.
— Ну что, Давид? Молчишь? А он живой, сидит перед нами. И в ментовку не загремел. И в дурку тоже. Живучий, да? Изо всех заварух выскочил, да? Не влип. Всё разрулил. Нагнул Нюткина. Гагарина на тот свет отправил.
— Это не я, — заявил я.
— Не ты, не ты. Помолчи пока. Что, Давид? Молчишь? Неча сказать? Вот ведь. И это мы с тобой не всё знаем. Я уверен. Его даже Никитос не размотал. А помнишь сколько гонору было?
— Никитос не успел, — пожал плечами Давид.
Ширяй эту его реплику проигнорировал, а вот я взял на заметку.
— В общем, внуча, я тебе ничего не рассказывал про свои дела. Потому что без меня ты не сможешь одна, в одиночку взять всё под свой контроль. Сучонок Волосенко уже предложил мне помощь. Чтобы я не надрывал здоровье. Он всегда хотел стать капо ди капи.
Точно! Сморщенный чувак с портфелем! Это же Волос! Гера Волосенко. Смотрите-ка, жив Бармалей. Носит земля, не провалилась под ним…
— После меня тебе достанется куча разрозненных активов, — продолжал говорить Ширяй. И далеко не все из них существуют на законных основаниях. Но почти все принадлежат не только мне. Поняла? Там много таких, нет никакого ОАО «Лещиков». Зато есть ведро с пираньями, где все пытаются сожрать друг друга. Так что шансов возглавить это ведро у тебя нет.
Ширяй замолчал и отпил «Боржоми» из стакана. Сейчас от грозного и жестокого упыря мало что осталось, кроме кровавого шлейфа. Он сдал и стал удивительно похож на обычного старика.
— Им надо бросать куски человеческого мяса, поливать кровью, сыпать червей. И тогда они не будут пытаться сожрать тебя саму.
Ангелина открыла рот, чтобы возразить, но дед сделал жест и она промолчала.
— Поэтому, твоя роль на будущее, — сказал он. — Просто жить, радоваться и тратить денежки, если мои партнёры и их наследники согласятся выплачивать тебе твою долю.
Я глянул на Давида. Он сидел с непроницаемым лицом и ловил каждое слово шефа.
— И так бы тому и быть, — продолжил Ширяй, — да только на… этом… на… горизонте появился вот этот влюблённый щенок. Неотёсанный, дерзкий и неубиваемый. И вот моё последнее слово. Вы поженитесь. Поженитесь и он будет делать для тебя то, что делал я. Давид бы не смог, а он сможет. Я верю. Я во внезапный инсульт, который вот он, перед вами, не верю. А в него верю. В любовь и морковь я тоже не верю, а в разум и взаимные обязательства верю. Говорю со знанием дела, как человек, кое-что повидавший. Ты доволен, подкидыш?
Я не ответил. Посмотрел на Ангелину. Губы у неё были сжаты, брови нахмурены, на скулах играл румянец. А Давид по-прежнему выглядел непроницаемым. Он встретил мой взгляд и глаза его слегка прищурились, дрогнули. Можно было представить, что творилось в его голове.
Дед совсем с ума съехал, думал он. Долбанулся. Схватился за какого-то малолетку и хочет всё в его руки отдать. Я не сомневался в ходе его мыслей, хоть Давид Георгиевич и не подавал виду. Он наверняка лелеял планы не просто остаться на верху пирамиды, но и стать смотрящим, попытавшись уравновесить различные интересы.
Фигура босса должна быть действительно чем-то тяжёлым, способным поддерживать баланс. Впрочем, я не особо удивлялся выбором своей кандидатуры. Это вполне соответствовало его логике.
— Но ты рот не разевай, Краснов. Ничего из того, что принадлежит мне никогда не окажется в твоём распоряжении. Тебе будет запрещено владеть. Ты будешь управлять активами жены. Улавливаешь? Что молчишь?
— Более-менее, — ответил я. — Улавливаю.
— Хорошо. Я в тебе и не сомневался. Почти. Давид сомневался, а я нет. Правильно я говорю, Дато?
Тот промолчал, а Ширяй обвёл всех мутным стариковским взглядом и остановился на мне.
— Но прежде, чем мои слова станут для вас окончательным решением. Краснов, я хочу чтобы ты мне ответил. Честно, как на духу. Давай, теперь можешь говорить. Только не ляпни ерунду. От ответа зависит многое. Собственно, всё, что я только что сказал. Будешь ты иметь шанс или нет.
Давид напрягся, это стало заметно. Зубы сжались на скулах заходили желваки
— О чём говорить Глеб Витальевич? — едва заметно усмехнулся я.
— О Пауке.
— Что?
— Паука вчера ты завалил?
Ухмылка исчезла, а сердце подпрыгнуло. Вздрогнуло и понеслось вскачь…
8. Прощайте, единороги
Хороший вопрос требует хорошего ответа. А на плохой можно вообще не отвечать. И вопрос Ширяя, честно говоря, особо хорошим назвать было нельзя. Но и без ответа оставить как-то неудобно было.
Я чуть качнул головой и посмотрел на Давида. Тот хранил вид неприступный, холодный и отстранённый. Самое интересное, что мы оба понимали, что вопрос этот не самое интересное и не самое
