Витальевич, — сказал я.
Ширяй усмехнулся и посмотрел на Ангелину, потом на Давида и, наконец, снова на меня. Покачал головой. Кивнул. Мне показалось, он немного повеселел. А вот Давид помрачнел. И, собственно, на этом крупный разговор внезапно себя исчерпал. Похоже, мой ответ был засчитан в качестве удовлетворительного. Ширяй, судя по всему, принял решение.
Его можно было поздравить. По себе знаю, какое это облегчение, принять трудное решение. Какая радость прийти к выводу, что всё сделал правильно. Всё взвесил, оценил и выбрал единственное, что является верным и правильным. А я вот, в отличие от Ширяя, своего решения ещё не принял.
И хотя, никто меня спрашивать не собирался, от моего решения, тем не менее, зависело очень и очень немало. И Ширяй это, скорее всего, хорошо понимал, просто продолжал меня проверять, гнуть, калить и морозить. Но я-то знал, в отличие от юношей сего дня, как закалялась сталь…
Дверь открылась и на пороге появился улыбающийся врач в сопровождении ещё двух докторов. Вернее, докториц.
— Здравствуйте, товарищи, не помешали? С наступающим вас праздником.
— Здравствуйте Яков Михайлович, — кивнул Ширяй. — Я уж думал, не придёте.
— Помилуйте, Глеб Витальевич, — засмеялся доктор. — Чтоб вы мне потом членство в гольф-клубе аннулировали? На это я пойти не могу, конечно.
Ширяй засмеялся.
— Слова не мальчика, но мужа, — сказал он. — Так что, может, вы меня по блату домой отпустите? Надо же Новый год хорошо встретить, а то сами знаете, как встретишь, так и проведёшь.
— Понимаю, понимаю. И в этом вопросе, к счастью, всё складывается вполне благоприятно. Мы тут с коллегами посовещались.
Дамы сдержанно, но радушно улыбнулись.
— И пришли к выводу, что держать вас здесь дальше нет необходимости. Я вам поменял назначение, будете принимать вот эти таблеточки.
Одна из докториц показала нам стеклянную баночку.
— Это относительно новый препарат, — пояснил Яша. — Швейцарский. Исключительно эффективный и мягкий. Передовой. Ну, мы, конечно понаблюдаем за вами какое-то время, вот Маргарита Антоновна приедет к вам первого числа, проверит, как вы себя чувствуете. Попросим ваших помощников, чтобы они записывали все показания.
— Они и так пишут, — махнул рукой Ширяй.
— Вот и отлично. Вот и отлично. А потом, если нужна будет корректировка, подкорректируем. Но вы должны пообещать, что первые дни будете очень внимательно и старательно соблюдать все рекомендации. И, конечно, никаких злоупотреблений быть не должно. Сигары, оливье, жирная гусиная печень, мясное… Сами понимаете. Всё, конечно, обошлось, но ближайшие несколько дней нужно быть крайне острожным. Ничего лишнего, никакого волнения, рекомендации мы вам тоже передадим. Но, в общих словах, пока нужен покой и релакс. Печально, конечно, что вся эта катавасия произошла перед самым Новым годом, но ничего не поделать. Нужно перетерпеть.
— Перетерпим, — кивнул пациент, — и не такое терпели.
Разговор ещё несколько минут продолжался, а потом консилиум удалился, а Ширяй засобирался домой.
— Ладно, — кивнул он. — На этом всё. Умереть мне не дали, но всё, о чём я сказал сегодня, является не сиюминутным взбрыком, перед близкой перспективой чёрного ящика, а долгосрочной программой. Утверждённой программой. Ясно? Ступайте по своим делам. Завтра ко мне на обед, там поговорим. А до этого времени все совершенно свободны. Давид, ты где встречаешь?
— Я к маме поеду, — кивнул он. — Билеты купил уже.
— Ну давай, — кивнул Ширяй. — На самолёте решил или на «Сапсане»?
— На самолёте.
— Ну… хорошо. К обеду завтра тебя жду, не опаздывай.
— Не опоздаю, Глеб Витальевич, — кивнул он и впервые улыбнулся. — Разве я могу пропустить ваш новогодний обед?
— Вот правильно, молодец. А вы, молодёжь?
Я бы тоже к маме поехал, да только ближайший рейс вылетает незадолго до полуночи…
— Мы пойдём к Ревазу, — объявила Ангелина. — Лофт с видом на Кремль, шампанское с дымом, водка из ледяных стаканчиков, Эрос Рамазотти гость, без песен, а вот Том Мейган, Джек Вайт и Чжихэ будут петь по-настоящему.
— Ртом? — хмыкнул дед.
— Ага, — кивнула Ангелина.
— Хорошо. Привет Ревазу передавай. Скажи, чтобы зашёл ко мне после каникул. Нужно обсудить кое-что. Скажи, чтоб не боялся, я не сержусь. Поняла? Скажи, по тому делу, ясно? Чтоб он подумал, что ты в курсе.
— А я не в курсе, — пожала она плечами.
— Ничего, я тебя введу.
* * *
— Давид, мы с Сергеем поедем обедать. Поехали с нами. В башне на восемьдесят пятом этаже c шикарным видом.
Ангелина сказала название модного ресторана.
— Нет, спасибо, — покачал головой Давид. — Мне в аэропорт уже пора. Завтра пообедаем, у дедушки твоего. Спасибо за приглашение. Я бы с удовольствием.
— Что-то вы невесёлый перед Новым годом.
— Да какое веселье, — кивнул он. — Переволновались все из-за Глеба Витальевича. Хорошо, что обошлось. Могло хуже быть. Сейчас ему щадящий режим нужен, так что, Ангелина, входи в курс дела поскорее. И ты, Сергей, тоже.
Вот это воля. Уважаю. Он ведь давно уже чувствовал, к чему дело шло или могло прийти.
— Он сейчас очень слабый, слова забывает. Даже не знаю, как будет работать. Но ничего, справимся как-нибудь.
— Давид Георгиевич, — сказал я и протянул ему руку.
Он её принял и посмотрел мне в глаза. Он — мне, а я — ему. Мы ничего не сказали, просто посмотрели друг на друга. Думаю, сегодняшние слова шефа глубоко ранили его. Он, возможно, рассчитывал на большее, а почувствовал себя Томом Хейганом, консильери дона Корлеоне…
Мне не хотелось, чтобы Давид видел во мне врага, мне это было ни к чему. Впрочем, термин «враг» был неправильным. Я для него оказался не врагом, а препятствием. Неожиданным, свалившимся как снег на голову. Просто из ниоткуда. И это должно было его бесить и сжирать изнутри. Неблагодарность хозяина отравляла его. Вероятно. Виду-то он не подавал и держался очень хорошо. Очень.
Но если этот ширяевский криз и мини-инсульт имел рукотворную природу, по примеру таинственной смерти товарища Сталина, то роль подозреваемого номер один я однозначно отдал бы Давиду. И если это было так, то действовал он не на свой страх и риск. Это уж точно. Значит, существовал заговор. А если существовал заговор, то и мы с Ангелиной становились вполне очевидными целями заговорщиков.
До сегодняшнего разговора никто бы не принимал её во внимание,
