Когда экипаж Мары приблизился к ним, выяснилось, что впереди ждет неожиданное препятствие.
— О Боже! Опять! — пробормотала Мара, заметив, что в северном углу парка собралась большая толпа.
С недавних пор именно здесь нижние слои общества протестовали против различных политических действий правительства. После войны такие несанкционированные выступления участились. Англия победила, но, когда страсти утихли, люди вдруг поняли, что практически разорены.
Неспокойно было по всей стране. Возникали волнения из-за Хлебных законов. Новое повышение налогов на продукты питания грозило беднякам голодной смертью. Адмиралтейство задерживало выплаты многим тысячам матросов, и те выражали законное недовольство. На севере луддиты громили машины. По рукам ходили листовки радикального толка. Среди граждан росли опасения, что прямо здесь, на английской земле, а совсем не во Франции, действуют агенты якобитов, стремящихся вновь ввергнуть страну в кровавую междоусобицу. Премьер-министр лорд Ливерпул угрожал приостановкой действия закона о неприкосновенности личности, в случае если порядок не будет восстановлен.
Разумеется, светским леди не полагалось иметь собственное мнение по такому поводу, тем не менее Маре казалось, что запереть человека в тюрьме без всяких объяснений — несправедливо. В конце концов, они же не французы! Она сильнее прижала к себе сына и постаралась выбросить из головы мысли об аристократах и гильотине.
Сейчас в Гайд-парке собралось несколько сот людей, которые с энтузиазмом поддерживали очередного оратора, яростно выкрикивавшего список народных обид.
Обычно эти импровизированные митинги быстро и без особых конфликтов прекращались действиями конной гвардии, чьи казармы располагались в южном конце Гайд-парка. Однако пока драгуны еще не прибыли, и кучер Джек осторожно направлял лошадей сквозь толпу.
— Да что он о себе воображает, наш добрый лорд Ливерпул? Хочет отнять наши права? Людям нужен хлеб, а что нам дают? Новые налоги!
Оратор обрушивал гневные филиппики на головы премьер-министра, всего парламента, казначейства, адмиралтейства и «этого зверя» лорда Сидмута из министерства внутренних дел, но наибольшую ярость толпы вызвало имя принца-регента.
Мара напряженно сглотнула.
— Его королевское высочество все толстеет, а дети бедняков подыхают от голода!
Мара нахмурилась — гипербола поразила ее. Конечно, эти люди имеют право жаловаться, но неужели они не понимают, что в наши дни у регента совсем мало реальной власти?
Георг, правивший Англией вместо своего отца Георга III, был окружен толпой советников, каждый из которых имел собственные интересы. Если регент пытался что-то сделать самостоятельно, а не просто молча подписываться под новыми биллями и политическими документами, ему приходилось выслушивать длинные нотации своих министров о том, что он слишком неопытен в тонкостях государственного управления, чтобы принимать собственные решения. Во власти регент был похож на гигантского беспомощного ребенка. И разумеется, ему без конца напоминали, что, пока жив его безумный отец, он не настоящий король. Этот аргумент всегда побеждал в спорах регента со своими советниками.
Борьба была не в характере принца, а его неуверенность в себе играла на руку окружающим. В результате артистичная натура художника-дилетанта отступала перед доводами политиков, но винили в неудачах всегда именно регента.
К несчастью, королевская кровь в его жилах не позволяла принцу публично выступить в свою защиту или же обвинить кого-нибудь другого. Для этого он был слишком горд. Принц стоически терпел такое положение, но все больше отдалялся от собственного народа. Люди считали его равнодушным, а он страдал от непонимания и всеми силами пытался понравиться своему народу. Вечные скандалы с женой, с которой он давно расстался, лишь ухудшали положение. Каролина Брауншвейгская умела выставить своего мужа в самом невыгодном свете.
«Король-рогоносец» — так называли его оппозиционные острословы. «Как может он управлять королевством, если не в состоянии управиться с собственной женой?» — вопрошали они.
Мара сочувствовала принцу. С детства его окружали лукавые друзья-прилипалы и люди, которым нельзя было доверять. А сейчас высунулись из нор подстрекатели вроде этого оратора и своими опасными речами практически призывают к бунту.
Мара приходила в ужас при мысли, что однажды все эти бунтарские разговоры приведут ее царственного друга к окровавленным ступеням гильотины, как это случилось с таким же королем за Ла-Маншем двадцать лет назад.
— Собаки, — пробормотала миссис Басби. — Где же солдаты? Сколько это будет еще продолжаться?
Мара ответила ей мрачным взглядом. Тем временем кучер кричал на толпу, чтобы люди расступились и пропустили карету. К несчастью, настроение в толпе уже стало воинственным. Возбужденные граждане отказывались действовать по указке ливрейного кучера на облучке элегантной кареты с аристократическим гербом.
Слушатели неистовствующего оратора толклись на месте, угрюмо поглядывали на кучера и закрывали путь. Наконец пара самых отчаянных решилась на вызов:
— Почему это мы должны уступать тебе дорогу? Езжай другим путем.
— Разойдись! — кричал Джек.
— Не тревожьтесь, — успокаивающим тоном обратилась Мара к миссис Басби. — Мы почти у ворот.
Томас тоже выглядел испуганным. Мара прижала его головку к груди и стала что-то нашептывать на ушко. На самом деле она тоже боялась. Хорошо, что она рядом с сыном и сможет его защитить.
Вдруг кто-то в толпе узнал герб Пирсона.
— Ага! Да это же подружка нашего регента!
Мара побелела.
Десятки людей тут же уставились на карету. Оратор услышал этот выкрик и сделал в ее сторону неприличный жест. Мара не расслышала его слов, но толпа ответила ему грубым смехом. Теперь женщину окружали две-три сотни враждебно настроенных лондонцев.
— Прошу прощения, ваша милость, — издевательским тоном обратился к ней оратор. — Не будете ли вы столь любезны, чтобы доставить нашу петицию своему царственному любовнику?
Дальнейших требований Мара не расслышала, но все было ясно и так. Вокруг экипажа бушевала возбужденная толпа. Люди выкрикивали оскорбления, клеймили ее за связь с регентом. Джек щелкал хлыстом, расчищая дорогу. Сама Мара слишком испугалась, чтобы почувствовать себя оскорбленной. Она понимала, что за их насмешками кроется реальная угроза. И оказалась права. Несколько негодяев, выкрикивая мерзости, прыгнули на подножки кареты и стали яростно ее раскачивать. Мара изо всех сил старалась не закричать. В окна заглядывали грязные ухмыляющиеся морды.
