– Как можете вы произносить приговор, – вскричал Мансур, – когда, по вашим словам, все люди братья и Аллах есть Бог любви?
– Ты презрел этот закон и не следовал ему! Не употребляй же его для своего оправдания, – сказал Хункиар. – Кто, как ты, взял себе в союзники преступление, тот в день суда напрасно будет взывать к божественной любви и прощению! Никогда ни один смертный не будет занимать то положение, какое имел ты в стране.
– Никогда! – повторили все, и Мансуру показалось, что он уже слышит свой смертный приговор.
– Ты же, – продолжал Хункиар, – трепещи божьего суда! На земле же твое владычество кончено, и я спрашиваю вас, братья, какой приговор заслужил этот человек.
– Он заслужил смерть от руки палача! – сказала первая Золотая Маска.
– Он заслужил смерть! – сказал следующий, и все присутствующие повторили то же самое.
– Ты слышал, Мансур-эфенди? – обратился к нему Хункиар. Твой приговор произнесен! Ты приговорен к смерти!
– Вы хотите исполнить надо мной этот приговор? – вскричал Мансур, дико оглядываясь вокруг. – Сместите меня, вы имеете право это сделать, потому что принадлежите к главам церкви, но смертного приговора вы не имеете права произносить, и во имя…
– Довольно! – повелительным голосом перебил его Хункиар. – Ты злоупотреблял своей властью, кровь требует крови! Наш приговор не подлежит обжалованию или отмене!
– Значит, вы не лучше меня! Произвол – ваше орудие! – вскричал Мансур. – Бойтесь наказания, мою кровь вам не удастся пролить безнаказанно! Меня уже должны разыскивать.
– Уведите приговоренного! – сказал Хункиар, и в то же мгновение лицо Мансура было снова закрыто…
XV
План мщения
В один из следующих вечеров около дома Сади-паши бродил старый нищенствующий дервиш.
Он узнал от одного из слуг, что Реция хотела покончить с собой, и казалось, это известие произвело на него сильное впечатление.
Лаццаро, которого никто не узнавал, страшно ненавидел Сади и поклялся убить его. Известие о его освобождении и опасное положение, в котором находилась Реция, еще более укрепили его решимость отомстить молодому паше. Уничтожить Мансура и предать его в руки Золотых Масок ему удалось. Теперь он хотел разделаться с Сади, а затем уже, для обеспечения своей безопасности, выдать Золотых Масок. Но он должен был спешить, так как знал страшное могущество и всеведение Золотых Масок.
Лаццаро уже составил свой план, и в случае его удачи он отомстил бы всем, кого он ненавидел.
Реция умирала – он должен был еще раз видеть ее! Все его отчаянные попытки овладеть дочерью Альманзора остались тщетными… Теперь она умирала… Сади, отнявший ее у него, также не будет более обладать ею! Эта мысль утешала Лаццаро и наполняла его душу дьявольской радостью.
Нищенствующий дервиш вошел в дом…
– Проведи меня к своему господину, – попросил он подошедшего слугу, – у меня есть к нему важное известие!
– Кто ты и чего тебе надобно от моего господина? – спросил слуга.
– Разве ты не видишь, кто я? – вскричал Лаццаро, нимало не смущаясь. – А что мне надо, это я скажу твоему господину, благородному Сади-паше. Отведи меня к нему, мое дело очень важно!
– Благородного паши нет дома, он поехал проводить на железную дорогу своего друга Зору-бея, который оставляет сегодня Стамбул.
– Благородного Зору-бея, так, так! – отвечал Лаццаро. – Мне говорили, что твоя госпожа больна, а я знаю средство спасти ее, для этого я и пришел сюда.
– Ты знаешь такое средство?
– Для этого я и пришел к твоему господину.
– Я думаю, что благородный паша скоро возвратится, – сказал слуга.
– Устрой так, чтобы я мог увидеть твою госпожу, а по возвращении паши мог дать ему необходимый совет.
– Я не могу ввести тебя к ней, дервиш!
– Но я должен видеть больную!
– И ты знаешь средство? В таком случае, ты можешь сейчас назвать его, дервиш.
Лаццаро покачал головой.
– Так нельзя, – сказал он, – я должен видеть больную!
Слуга задумался.
– Или ты должен подождать, пока возвратится благородный паша, или же я позову надсмотрщицу за гаремом, чтобы она переговорила с тобой.
– Позови ее!
Слуга удалился и вскоре вернулся со старухой, бывшей надсмотрщицей за гаремом Сади-паши.
– Вот старик дервиш, – сказал слуга, указывая на Лаццаро.
– Отведи меня к своей госпоже, – попросил Лаццаро, – я могу помочь ей и спасти ее.
– К ней никто не может пройти, – отвечала старуха. – Греческий врач строго запретил это, поэтому я не могу ввести тебя.
– Я хочу спасти ее!
– Сегодня ей и без того лучше, – продолжала старуха, – и доктор сказал, что наша госпожа выздоровеет, если только все его предписания будут в точности исполняться.
– Наша госпожа выздоровеет! – вскричал старый слуга, радостно всплеснув руками. – Слава и благодарение Аллаху!
Это было неожиданным препятствием для Лаццаро…
– Так ты не хочешь пустить меня к ней? – еще раз спросил он.
– Я не могу взять на себя ответственность за это, – отвечала старуха.
– Знает ли Сади-паша о том, что сказал доктор? – спросил Лаццаро.
– Нет, эта радость еще предстоит ему!
Тогда Лаццаро поспешно удалился.
– Теперь я понимаю, – сказал слуга, – этому дервишу нужен был какой-нибудь подарок, и вот теперь он спешит на железную дорогу, к нашему господину, чтобы передать ему приятное известие и получить за это бакшиш.
Между тем в это самое время Сади провожал Зору, уезжавшего в этот вечер в Лондон.
– Мне кажется, – говорил Зора, – что ты тоже долго не останешься в этой неблагодарной стране, которую глупый фанатизм и недостойные правители ведут прямо к гибели. Я уезжаю потому, что мне надоело получать за мою службу одни оскорбления.
– И ты никогда более не возвратишься? – спросил Сади своего друга, прощаясь с ним.
– Не думаю, Сади, но, несмотря на это, я надеюсь снова увидеться с тобой, – отвечал Зора. – Если ты последуешь моему совету, то также уедешь. Мне кажется, ты достаточно испытал на себе неблагодарность, и боюсь, что если ты останешься, то тебе придется еще немало испытать ее. Ты сам рассказывал, что едва избежал смерти. И хотя враги подарили тебе жизнь, но это только пугает меня, и мне кажется, Гассан прав, говоря, что его и тебя ждут большие испытания, если вы не устраните людей, стоящих теперь во главе правительства.
– Я еще не отказался от мысли быть полезным моей родине, Зора, но даю тебе слово, что в тот день, когда увижу, что я здесь больше не нужен, с тяжелым сердцем, но все-таки оставлю эту страну. До тех же пор я останусь здесь…
