Корней Иванович Чуковский, навестив «молодоженов», был почти шокирован и послушностью Анны Андреевны, и нищетой их семейного быта – чудовищной даже на фоне всеобщего обнищания. Известны его дневниковые записи:
19 января. Вчера – у Анны Ахматовой. Она и Шилейко в одной большой комнате, – за ширмами кровать. В комнате сыровато, холодновато, книги на полу. У Ахматовой крикливый, резкий голос, как будто она говорит со мною по телефону. Глаза иногда кажутся слепыми. К Шилейке ласково – иногда подходит и ото лба отметает волосы. Он зовет ее Аничка. Она его Володя. С гордостью рассказывала, как он переводит стихами – a livre ouvert[21] – целую балладу, – диктует ей прямо набело! «А потом впадет в лунатизм».
25 января. Мороз ужасный. Дома неуютно. Сварливо. Вечером я надел два жилета, два пиджака и пошел к Анне Ахматовой. Она была мила. Шилейко лежит больной. У него плеврит. Оказывается, Ахматова знает Пушкина назубок – сообщила мне подробно, где он жил. Цитирует его письма, варианты. Но сегодня она была чуть-чуть светская барыня; говорила о модах: а вдруг в Европе за это время юбки длинные или носят воланы. Мы ведь остановились в 1916 году – на моде 1916 года.
* * *
Я горькая и старая. МорщиныПокрыли сетью желтое лицо.Спина согнулась, и трясутся руки.А мой палач глядит веселым взоромИ хвалится искусною работой,Рассматривая на поблекшей кожеСледы побоев. Господи, прости!
1919Петербург. Шереметевский дом* * *
Путник милый, ты далече,Но с тобою говорю.В небесах зажглися свечиПровожающих зарю.
Путник мой, скорей направоОбрати свой светлый взор:Здесь живет дракон лукавый,Мой властитель с давних пор.
А в пещере у драконаНет пощады, нет закона.И висит на стенке плеть,Чтобы песен мне не петь.
И дракон крылатый мучит,Он меня смиренью учит,Чтоб забыла дерзкий смех,Чтобы стала лучше всех.
Путник милый, в город дальнийУнеси мои слова,Чтобы сделался печальнейТот, кем я еще жива.
22 июня 1921Петербург. Сергиевская, 7* * *
О, жизнь без завтрашнего дня!Ловлю измену в каждом слове,И убывающей любовиЗвезда восходит для меня.
Так незаметно отлетать,Почти не узнавать при встрече.Но снова ночь. И снова плечиВ истоме влажной целовать.
Тебе я милой не была,Ты мне постыл. А пытка длилась,И, как преступница, томиласьЛюбовь, исполненная зла.
То словно брат. Молчишь, сердит.Но если встретимся глазами —Тебе клянусь я небесами,В огне расплавится гранит.
29 августа 1921Царское Село* * *
Пусть голоса органа снова грянут,Как первая весенняя гроза:Из-за плеча твоей невесты глянутМои полузакрытые глаза.
Семь дней любви, семь грозных лет разлуки,Война, мятеж, опустошенный дом,В крови невинной маленькие руки,Седая прядь над розовым виском.
Прощай, прощай, будь счастлив,
друг прекрасный,Верну тебе твой сладостный обет,Но берегись твоей подруге страстнойПоведать мой неповторимый бред, —
Затем, что он пронижет жгучим ядомВаш благостный, ваш радостный союз…А я иду владеть чудесным садом,Где шелест трав и восклицанья муз.
Август 1921Царское Село, больница* * *
Тебе покорной? Ты сошел с ума!Покорна я одной Господней воле.Я не хочу ни трепета, ни боли,Мне муж – палач, а дом его – тюрьма.
Но видишь ли! Ведь я пришла сама…Декабрь рождался, ветры выли в поле,И было так светло в твоей неволе,А за окошком сторожила тьма.
Так птица о прозрачное стеклоВсем телом бьется в зимнее ненастье,И кровь пятнает белое крыло.
Теперь во мне спокойствие и счастье.Прощай, мой тихий, ты мне вечно милЗа то, что в дом свой странницу пустил.
Август 1921Царское Село
НОЧЬЮ
Стоит на небе месяц, чуть живой,Средь облаков струящихся и мелких,И у дворца угрюмый часовойГлядит, сердясь, на башенные стрелки.
Идет домой неверная жена,Ее лицо задумчиво и строго,А верную в тугих объятьях снаСжигает негасимая тревога.
Что мне до них? Семь дней тому назад,Вздохнувши, я прости сказала миру.Но душно там, и я пробралась в садВзглянуть на звезды и потрогать лиру.
Осень 1918Москва* * *
Кончилось скоропалительное замужество Ахматовой так, как и должно было кончиться: Анна Андреевна сбежала от В. К. Шилейко и поступила на работу в библиотеку Агроэкономического института. Здесь же и квартировала, в служебном помещении. Потом Ольга и Артур Лурье перевезли ее к себе. Словом, жизнь была пестрой, странной, а какой она могла быть в те годы, голодные, холодные – без завтрашнего дня? Но поэты продолжали писать стихи, а издатели их издавать. В апреле 1921-го у Ахматовой в издательстве «Петрополис» вышел «Подорожник», шла работа и над пятым сборником «Anno Domini». И вдруг все рухнуло. Наступил август. Сначала Гумилев, чудом выбравшись из Крыма, привез ей известие о самоубийстве брата Андрея. В августе же умер Блок. А на похоронах Блока Ахматова узнала об аресте Николая Степановича. Друзья были настроены оптимистично, но Анна Андреевна сердцем чуяла беду.
ИСКРА ПАРОВОЗА
Я ехала летом 1921 из Ц<<арского>> С<<ела>> в Петерб<<ург>>. Бывший вагон III класса был набит, как тогда всегда, всяким нагруженным мешками людом, но я успела занять место у окна… И вдруг, как всегда неожиданно, я почувствовала приближение каких-то строчек (рифм). Мне нестерпимо захотелось курить. Я понимала, что без папиросы я ничего сделать не могу. Пошарила в сумке, нашла какую-то дохлую «Сафо», но… спичек не было. Их не было у меня и их не было ни у кого в вагоне. Я вышла на открытую площадку. Там стояли мальчишки-красноармейцы и зверски ругались. У них тоже не было спичек, но крупные красные, еще как бы живые, жирные искры с паровоза садились на перила площадки. Я стала прикладывать (прижимать) к ним мою папиросу. На третьей (примерно) искре папироса загорелась. Парни, жадно следившие за моими ухищрениями, были в восторге. «Эта не пропадет», – сказал один из них про меня. Стихотворение было: «Не бывать тебе в живых». См. дату в рукоп<<иси>>– 16 августа 1921 (м.б. ст<<арого>> стиля).
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
