держать ее под одеялом, – сказал мой драгоценнейший товарищ.
– Спасибо, дружище. Я так и планировал читать. Круто.
– Не за что, – сказал он и пошел перевязывать Давида.
Я очень рад лампе. Выглядит именно так, как я и представлял. Даже пахнет не так уж и плохо. Не терпелось опробовать ее ночью. Осталось понять, какую книгу читать следующей. Выбора не так много, на самом деле.
Манч читает «Сорок дней Муса Дага», я тоже положил на нее глаз, но что-то не хочется перечитывать еще одну книгу. Я ее года три назад читал. Наверное, любимое на армянскую тематику. Исторический роман австрийца Франца Верфеля о том, как почти два месяца жители армянских сел, расположенных у подножия горы Муса-Даг оборонялись против регулярной турецкой армии, многократно превышающей их в силе.
Подошел к библиотеке, начал осматривать, что есть.
– Попробуй почитать Сенеку, я думаю, тебе понравится, – сказал Рустам, сидевший неподалеку.
Он вчера вернулся счастливый с разведки. Открыли дом Философа. Притащил оттуда четыре книги: Платон, Аристотель, Цицерон и Сенека. Сам Рустам начал читать «Диалоги».
Мне не терпелось сходить в тот дом. Должно быть, там и нормальная литература есть. А пока я спрашиваю Рустама, о чем пишет этот Сенека.
Я вообще никогда не читал философию – она меня пугает. Представляется чем-то очень нагроможденным и некрасивым.
– Ну, он стоик, – ответил Рустам.
– Столик? – удивившись, переспросил я.
– Сто-Ик – улыбаясь, ответил он, выделяя слоги. – Это направление в философии, одна из школ.
– А. Ясно.
Взял в руки эту книгу, открыл содержание.
• «О блаженной жизни»;
• «О скоротечности жизни»;
• «О стойкости мудреца»;
• «О провидении»;
• «О гневе».
– Ладно, попробую, – сказал я Рустаму, – спасибо.
Пошел в сторону спальни, бросил книгу на свой матрас. Рядом лежал Арсен. Он почти весь день там лежит.
– Ты не устал лежать? – спросил его.
– Нет.
– Пошли покурим.
Курилка находилась в другом конце чердака, рядом с люком и складом. Примерно шагов семь от матрасов. Этот путь я проходил полусогнувшись, а Арсен – в полный рост.
Курилка представляла из себя четыре деревянных ящика. Три из них перевернуты вверх дном – на них мы сидели. Один – не перевернут, в него мы красиво уложили все найденные нами в деревне пачки сигарет. Большинство из них армянские, но были еще и азербайджанские, и даже! иранские.
Уселись. Закурили.
Смотрю, как Манч обрабатывает рану Давида у стола.
– Коль, – голос Арсена справа от меня.
Оборачиваюсь на него.
– Ты не жалеешь, что приехал? – задал он неожиданный вопрос.
В последний раз я слышал этот вопрос в ущелье, когда только попали в окружение. От Манча. Тогда я уверенно ответил «нет».
– Если честно, уже очень давно не думал об этом, – ответил я.
Сделал глубокий затяг, выигрывая себе время, чтобы подумать.
– Да нет. А чего мне жалеть? – ответил я наконец.
– Ну, мог бы сейчас в Москве быть, – сказал он и добавил через мгновение: – Рядом с родными.
– Ага. Сгорать там от чувства вины и стыда. Нет, спасибо! – сказал я резко. – Я знаю, ты не поверишь мне, но сейчас у меня очень спокойная совесть, и это для меня важнее всего. Я рад разделить эту участь с вами. И я думаю, что это справедливо. Я ничем не лучше вас. И мои родители ничем не лучше ваших родителей.
Повисла тишина.
– Давай, может, еще по одной? – спросил я.
– Только хотел спросить у тебя то же самое, – улыбнулся он и протянул мне раскрытую пачку. Зажег мне, потом себе.
– А как родные приняли твое желание служить?
– Они не знали об этом. Ну, я пару раз говорил с ними еще в университетские годы, но они не воспринимали всерьез. Ну а потом, когда переехал в Армению, не говорил, что подаю на гражданство. Я написал им обо всем за неделю до отправления на службу. Где-то два часа ходил по комнате, не мог отправить сообщение. Наверное, самые тяжелые два часа в моей жизни.
– Ты сообщение отправил?
– Да. По телефону у меня не хватило бы духа такое сказать.
– Понятно. И как они отреагировали? – продолжал Арсен.
– Отец позвонил спустя два дня. Обматерил. Сказал, что я ему больше не сын.
– Жестко, – сочувственно прокомментировал Арс.
– Я думаю, он был очень пьян и очень расстроен. Я, по сути, добровольно пошел в то место, от которого они меня так хотели отгородить. Они же после первой войны переехали в Москву, в девяносто четвертом. Им, наверное, такое даже в самом страшном сне не могло присниться. Больше тридцати лет пахали, чтобы у меня было все, и вот такой финал.
Чем больше я говорил о семье, тем тоскливее становилось на душе. Я, если честно, старался думать о них меньше. Это было очень болезненно.
– А мама?
– Что мама?
– Мама как отреагировала? – уточнил он.
– Ты как будто хлестаешь меня по спине этими вопросами, брат, – сказал я с улыбкой, полной боли.
– Извини.
– Ничего. Мама плакала. Очень много плакала. У меня еще и сестра беременная. Если я что и прошу у Бога сейчас, так это чтобы она родила без проблем.
Почувствовал мокрость в глубине глаз. Поднял голову вверх. Сделал глубокий затяг.
– Я вот сейчас говорю это все и как будто бы сам себя немного ненавижу. Но я не мог иначе, понимаешь?
Арсен хотел что-то ответить, но я продолжал разгоряченно:
– Я лет с пятнадцати мечтал служить, брат. Я так сильно этого хотел, не представляешь. Для меня это было мечтой наравне с писательством. И вот я приехал, и все смотрят на меня как на кретина. Начиная с водителя, который отвозил меня в ОВИР подавать документы на гражданство, и заканчивая рабочими в комиссариате. Друзья. Знакомые. Потом семья. Потом ребята в армии. Для всех я болван. Идиот. А как нужно, брат? А кто должен служить? А кто должен защищать? Кто должен умирать? Те, у кого не особо шустрые родители? Где в этом во всем справедливость? Пошли все к черту.
Наступила тишина. Подошел Рустам.
– Можно с вами присесть? – неуверенно спросил он. – Не помешаю?
– Садись.
Тишина стала неловкой.
– Вы о чем-то говорили?
– Да, – сказал я резко. – Говорили о том, как все заебали меня осуждать.
– За что? – спросил Рус непонимающе.
– За мое желание служить Родине.
– Я не осуждаю тебя, Коль, – тихо сказал Арсен.
– Я тоже не осуждаю, – добавил Рус. – Мне кажется, это круто. У меня у самого дядя в Париже живет, я мог туда уехать, но не захотел.
– Красавчик, брат, – улыбнулся я ему, кинул окурок
