стояла женщина. Было очевидно, что она беременна: округлившийся живот виднелся под свободным розовым сарафаном, руки были прижаты к пояснице. Маленький мальчик катался на трёхколёсном велосипеде, описывая круги по гравийной дорожке. В поле зрения не было других домов — только ряд деревьев, а за ними открытая травянистая равнина.
От умиротворённости этой картины у меня перехватило дыхание. Это было похоже на живой портрет, который я только представляла, но никогда не видела. Моё сердце забилось чаще, когда мы подъехали ближе. Что это значит? Что он собирается сделать?
В голове проносились всевозможные ужасные сценарии. Ограбление. Захват заложников. Я мысленно поклялась, что не позволю ему причинить вред женщине или ребёнку, хотя понятия не имела, как это сделать.
Казалось, её не беспокоило, что восемнадцатиколёсный грузовик съезжал с дороги прямо на лужайку перед её забором. Беги — подумала я. Забери ребёнка и спрячься. Но она стояла, прикрывая глаза от солнца рукой. Потом она помахала. По-настоящему, дружелюбно, хотя и не сдвинулась с места.
Тогда мне в голову пришла другая мысль. Может, она… его жена? Или девушка? А это его ребёнок? И как бы всё ни было плохо, меня больше всего задела мысль, что он приведёт какую-то случайную девушку в свой дом, к своей семье.
Внутри вскипела злость, борясь с чувством беспомощности.
— Кто эти люди? — спросила я.
Он заглушил двигатель.
— Друзья.
Я прищурилась.
— Это не твой ребёнок?
Его глаза расширились.
— У меня нет детей. Я бы не разъезжал по стране, если бы где-то ждал сын.
— Ну да, конечно, ведь ты — образец нравственности.
Слова сорвались с губ, прежде чем я успела их обдумать.
Он уставился на меня, явно шокированный не меньше меня.
Сердце тревожно забилось. Что я наделала?
Он запрокинул голову и рассмеялся.
— Боже. Ты бунтарка, знаешь?
— На самом деле нет, — грустно ответила я.
Если бы я бунтовала, никогда бы не сидела дома взаперти так долго. И сопротивлялась бы ему сильнее. Что обо мне говорит то, что я этого не делала? Очевидно, я была слишком слаба, чтобы постоять за себя.
Или я втайне думала, что заслужила это, — а это беспокоило ещё больше.
— Пойдём, — сказал он. — Они тебе понравятся.
Он открыл дверь и начал вылезать.
— Подожди.
Он обернулся.
— Ты ведь не собираешься причинять им вред?
Что-то мелькнуло в его глазах.
— Нет. Я понимаю, что у тебя нет причин мне верить, но я скорее умру, чем причиню боль своим друзьям.
Я поверила ему. Эти слова встали на своё место внутри, как кусочек пазла. Иногда мне казалось, он и есть пазл, и мне нужно найти все кусочки, чтобы собрать его заново. Он не причинит им вреда, потому что они его друзья — я в это верила.
Что мне нужно сделать, чтобы стать его другом?
Странная мысль.
Но я послушно вышла и последовала за ним по подъездной дорожке. Когда мы прошли половину пути, маленький мальчик спрыгнул с трёхколёсного велосипеда и побежал к нам. Он врезался в Хантера, как ракета, прямо в живот, и Хантер, смеясь, отшатнулся. Я слегка приоткрыла рот, глядя на открытую, счастливую улыбку на его лице, которую точно никогда раньше не видела. Они возились прямо там, а я стояла в стороне, чувствуя себя странно опустошённой — будто чего-то лишилась и только сейчас осознала.
Женщина подошла ко мне и улыбнулась.
— Приятно познакомиться.
Я пожала ей руку.
— Иви. Тоже приятно.
Странно, но в то же время приятно. Мы были парой, приехавшей в гости к друзьям, двумя влюблёнными, отправившимися в путешествие. Если не обращать внимания на похищение, то это было недалеко от… нашей реальности.
Со временем у меня возникло искушение так и поступить.
Может, это был даже не стокгольмский синдром, а просто усталость, смирение — иногда было проще притворяться.
— Хантер никогда никого не приводил. Ты, должно быть, особенная.
Это ответило на один вопрос. Он не делал этого регулярно. Значит ли это, что она была права? Если бы я была кем-то особенным, это была бы сомнительная честь.
Кем-то особенным, кто позволил людям заточить себя в темницу. Кем-то особенным, кто заточил себя в темницу своих страхов, предпочитая жить в мечтах.
Она продолжила.
— Мы надеемся, что ты останешься на несколько дней.
Я понятия не имела, что сделает Хантер. Я никогда этого не знала.
Я улыбнулась.
— Я бы с удовольствием, но не уверена, какие у нас планы.
— Конечно, — она отмахнулась. — Я уверена, вы двое скорее отправитесь в путь, чем будете торчать здесь среди скучных женатых людей. Но знайте, что вам здесь рады, пока сами того хотите. И не стесняйтесь, если что-то понадобится. Любой друг Хантера — наш друг.
Мне нужен был план побега, но я сомневалась, что она пойдёт мне навстречу, учитывая её преданность Хантеру. И я поймала себя на том, что почему-то не спешу сказать ей, что мужчина, играющий в мяч с её сыном, — чудовище.
Скрипнула дверь, и я обернулась. Из дома вышел мужчина средних лет. На нём был вязаный жилет, и он дружелюбно улыбался. Хантер прервал игру, чтобы пожать ему руку и официально представить меня.
Это были Лора и Джеймс Трулак с их маленьким сыном Билли. Они жили в этом доме последние шесть лет, но, похоже, знали Хантера и раньше. Меня представили просто как Иви, и я поняла — они считают меня *девушкой* Хантера. То, как он обнял меня за талию и прижал к себе, казалось, подтверждало это.
Хуже всего было то, что мне даже не хотелось отстраняться.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Ежегодно около сорока человек гибнут, упав с водопада — большинство из них совершают самоубийство.
Мы вошли в дом. Мужчины спустились в подвал смотреть футбол, а Билли играл с поездами. Я предложила Лоре помочь с ужином, особенно теперь, когда мы добавили ей работы.
Она дала мне ингредиенты для большого разноцветного салата, и я принялась нарезать овощи — и магазинные, и с их огорода. Пока она готовила стейки и чесночный хлеб, рассказывала о Билли и о ремонте в доме.
Она виновато посмотрела на меня.
— Я просто болтаю без умолку, да? К нам нечасто приходят гости. Приятно поговорить с другой женщиной.
— Вовсе нет, — улыбнулась я. — Я редко выхожу из дома, так что мне тоже.
— Знаешь, — на её губах заиграла улыбка. — Я так рада, что ты здесь. Я знаю, что уже говорила, но… я вижу, как ты делаешь его счастливым.
Я не отрывала взгляда
