сделала ли я этого раньше.
Откуда он вообще узнал эту историю? Он утверждал, что не знал. Или знал? Я спросила, знал ли он, и он спросил, зачем ему это.
Это не отрицание.
Он вёл себя как грубый и холодный дальнобойщик, и в это было нетрудно поверить. Но иногда в его глазах загорался огонёк — что-то умное и яркое, — и я убеждалась, что он притворяется. Не то чтобы дальнобойщик не мог быть хитрым, но в такие моменты я убеждалась, что он притворяется глупым, чтобы сыграть свою роль.
Вопрос был в том, *зачем*. Почему он чувствовал необходимость жить такой жизнью, быть таким человеком? Какие невидимые кандалы были на его запястьях и лодыжках?
Я сглотнула.
— Остальная часть истории была такой же?
— Почти. Есть несколько вариантов истории любви, но в каждой индейской версии девушка возвращается к своему народу. Она передаёт послание бога, и таким образом её народ спасён.
Горячие слёзы навернулись на глаза.
— И бог одинок.
Он крепче обнял меня.
— Да.
Я не могла дышать в его объятиях, но мне всё равно этого хотелось. Слишком жарко, слишком влажно, но я хотела ощутить его тепло. Я была гусеницей, мои многочисленные конечности плотно прилегали к телу, словно кокон. Он проложил путь, помог мне превратиться из маленькой и уродливой гусеницы в прекрасную бабочку. Переход был временами болезненным, но не более болезненным, чем расставание с ним.
Но таков путь бабочки — улететь от того, кто её создал.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Известно, что лишь трое выжили, сорвавшись с водопада без страховки.
Хантер наконец отпустил меня. Я пришла в себя, уставившись в потолок подвала, сколоченный из грубых дубовых досок. Внутри всё вскипело от ярости, дыхание стало частым и неровным. Он сидел на краю кровати, уронив голову на руки, локти упирались в колени.
— Ублюдок, — выдохнула я, и слова прозвучали хрипло, натянуто, как струна.
Я ударила его. Тыльной стороной ладони по твёрдому бицепсу, затем снова — уже кулаками, что отскакивали от непробиваемой крепости его тела. Он позволил. Даже не попытался уклониться или защититься, лишь слегка вздрагивал от каждого беспомощного удара. Я выпускала ярость, ждала урагана, а получила лишь мелкий, жалкий дождь. Внезапно силы оставили меня. Я замерла, тяжело дыша, и опустилась на колени у постели.
— Ты злишься.
Я фыркнула, и смешок вышел едким, как дым. — Боже, какая проницательность. Да, черт возьми, я злюсь. Ты мог меня убить.
— Я не стал бы.
— Точно так же, как не стал бы причинять вред друзьям? Как никогда не поднял бы руку на женщину? — голос мой звучал саркастично и хрупко. — Ты чертовски добродетелен, Хантер. До тошноты. До удушья.
Я смотрела на золотистую кожу его спины и плеч — идеальную, нетронутую. Мои удары не оставили на ней и следа. Возможно, слова ранят глубже.
— Кто это сделал с тобой?
Его плечи напряглись, стали похожи на каменные глыбы.
— Кто склонил тебя и вошел в тебя сзади?
— Тебе не стоит так говорить, — его голос прозвучал обманчиво мягко, как шелест листвы перед грозой.
— О, тебе не нравится, когда я сквернословлю? Тебе милее, когда я невинна и послушна, да? — Я наклонилась вперед, слова липким ядом сочились из меня. — А как ты себя чувствовал тогда, когда чужое… когда чужое тело входило в тебя? Было больно?
— Да.
Я замерла, ошеломленная прямотой его ответа. Он не отвернулся, не замолчал.
— Как… как они это сделали?
— «Они». Им удалось наброситься и удержать. Это ты хочешь узнать?
Нет. Не совсем. От самой мысли становилось дурно, и даже ненависть к нему не могла этого пересилить. Я не пожелала бы такого никому. Даже ему. Особенно ему.
— Как? — прошептала я, и будто какой-то демон, сидевший внутри, подсказал этот вопрос.
Он слегка пожал могучим плечом.
— Не так уж сложно, когда не ждешь. Когда застигнут врасплох и совсем один. Когда помочь некому. Они были опытнее. А я тогда… не был таким твердым. Не стал сопротивляться.
Я сделала глубокий, дрожащий вдох.
— И… никто не услышал?
Он обернулся. Взгляд его был тяжелым и остекленевшим.
— Я не кричал, Иви. Я молился.
Я зажмурилась, пытаясь стереть с сетчатки ту ужасную картину, что рождали его слова. Хантер на коленях. Хантер, пригвожденный к земле. Хантер, шепчущий молитвы — о помощи, о пощаде, о спасении? Неважно. Тошнота подкатила к горлу горьким комом.
— Впрочем, — продолжил он с леденящей простотой, будто обсуждал прогноз погоды, — сила не в мышцах. А в том, насколько сильно ты чего-то хочешь. Те парни в закусочной? Я победил их, потому что они не хотели этого так сильно, как я. Они не хотели тебя так сильно, как я.
— Зачем? — спросила я тихо. — Это что, месть целому миру? Или мы все просто животные, так какая разница?
— Неважно, с чего всё началось. Я тебя не отпущу.
— Но ты же сам сказал… на кухне… что это ненадолго. Ты именно так и сказал.
Он замолчал, и в тишине чувствовалась внутренняя борьба.
— Ты хочешь этого не меньше моего.
У меня на мгновение перехватило дыхание.
— Бред, — прошептала я. — Ты внушаешь это себе, чтобы оправдать то, что делаешь.
— Кому, черт возьми, ты еще позволишь прикасаться к себе теперь? — взорвался он. — Еще до того, как я добрался до тебя, ты была настолько скована, что я удивляюсь, как ты вообще дошла до этого места. А теперь я… — Он оборвал фразу.
Я вспомнила его вопрос. Верила ли я, что он не сломает меня? Но он считал, что уже сломал. Считал, что сопротивляться я не буду. И, возможно, был прав. Даже если вначале у меня были причины не бороться — страх реальной боли, — что мешало мне сейчас? Странно осознавать, но я поняла: настоящего вреда он мне не причинит. Удержит силой, не даст уйти — но не убьет за попытку побега. Так что же меня останавливало? Только одно: мое молчаливое согласие. Отказ от борьбы стал моим собственным выбором. Если он и лишал меня воли, то теперь это проявилось в полной мере. Если бы я захотела сбежать — смогла бы.
Насколько сильно я хотела свободы?
Настолько, чтобы драться с человеком, который мне небезразличен? Настолько, чтобы нарушить данное ему слово — не убегать в обмен на те чудеса, что он мне показывал? Какими бы волшебными ни были эти недели, я оставалась его пленницей. Мне дарили игрушки для клетки, выводили на прогулку, чтобы обнюхать мир, но в конце концов всё
