Слушая его, я запрещал себе представлять что бы то ни было. Только припоминал для себя кое-какие вещи из учебника по психопатологии.
Долгое время ему пришлось недоуменно стоять столбом в окружении странных зрителей. Они молча таращились на него, не приближаясь. Очухавшись, Мони тоже принялся разглядывать непонятную толпу.
Нельзя сказать, чтобы люди в ней были какие-то очень уж необыкновенные, но все же он никак не мог взять в толк, откуда они здесь взялись и каким образом ему удалось, стартовав на зимнем курорте, перенестись куда-то к черту на кулички, где лето было в полном разгаре. Потому что на людях были тонкие летние одежды, да и его тело под свитером зарегистрировало перемену климата. Красивые лица зрителей показались ему несколько однообразными. Мужчины были покрупнее его, все как на подбор, рослые с атлетическими фигурами. В толпе были и женщины, красивые до умопомрачения, но во всем остальном ничем не отличающиеся от своих земных сестер, разве что своей одинаковостью. Как будто все они были из одной труппы варьете.
- Вероятно, мне так показалось, потому что они принадлежали к другой расе, - прокомментировал в этом месте свой рассказ Мони. - Ведь китайцы тоже кажутся нам на одно лицо.
Разумеется, ему и в голову не могло прийти, что он попал в другой мир. В глазах людей не было враждебности, одно только любопытство, и Мони, стараясь демонстрировать спокойное дружелюбие, медленно снял шлем, потом очки, а затем расстегнул молнию на груди, ибо давно обливался потом. Не зная, что делать и думать дальше, он слегка кивнул в знак приветствия, добрый день, мол.
Только тогда вся эта странная публика зашевелилась. На лицах расцвели улыбки, приветственно закачались в воздухе руки, и все же только трое мужчин и одна женщина осмелились подойти к нему. Остальные либо боялись, либо подчинялись чьему-то приказу, и просто ждали, что будет дальше, но в ожидании этом уже чувствовалась радость.
А вот Мони все еще не знал, радоваться ему или печалиться. Подошедшие вели себя так, словно впервые в жизни видели человека. Сняв перчатку, он протянул им руку, но жест этот возымел действие необычное: все трое натянули на руки перчатки и закрыли лица узкими оранжевыми масками. "Похоже, подумал Мони, - боятся микробов". Едва слышно они произнесли что-то на каком-то совершенно неизвестном языке, понять который Мони был не в состоянии еще и потому, что не мог видеть движения губ.
- Они там не говорят, а поют. Можешь себе представить такое,доктор?
Я упорно запрещал представлять себе нечто подобное. По простой причине - я не верил ни одному его слову.
В ответ Пробка тоже сказал им что-то, что именно, он не помнил, но надо думать, что-то в его пробочном стиле. Потом он стал пожимать плечами и гримасничать, пытаясь объяснить, что не понимает, во-первых, что от него хотят, а во-вторых, как он вообще попал к ним. Мужчины осторожно ощупали его костюм. Он не сопротивлялся: пусть убедятся, что он безоружный.
Один из них протянул руку к шлему и, когда Мони подал его, стал заглядывать внутрь, словно хотел убедиться, что там никто не прячется. Тем временем женщина, склонившись над его лыжами, что-то тихо мурлыкала себе под нос. "У нее был сказочно нежный голосок, доктор, - пояснил Мони и добавил: Ты даже представить не можешь, какое фантастическое зрелище я увидел в вырезе ее одеяния!" Видимо, он полагал, что я могу вообразить себе все что угодно, но представить себе, что за картинку он там увидел, - это уже за пределами моего воображения.
Потом женщина с фантастичным содержанием выреза взяла его под локоток, предлагая последовать за собой. Мони пришлось скинуть лыжи, и это окончательно добило странную делегацию встречающих, которые, по всей видимости, были убеждены, что он так и ходит с ними. Один из встречавших мужчин, красноречивым жестом испросив разрешения, поднял лыжи и понес с осторожностью, с какой носят одуванчики, чтобы ветер не растрепал их пушистые головки. Наверное, он принял их за неизвестные дорогостоящие и хрупкие приборы. Другой с такой же осторожностью нес его шлем, а дама, нежно поддерживавшая его под локоток, не сводила глаз с лыжных ботинок Мони, в которых он спокойно вышагивал по пружинившему и скорее всего сделанному из пластмассы настилу площадки.
- Да и как было не заглядеться на них, доктор. Ты ж знаешь эти ботинки, я привез их с последних соревнований в Швейцарии! Они-то были обуты в какие-то затрапезные сандалии!
Его ввели в подземелье и по роскошному коридору, отделанному светлым мрамором или чем-то в этом роде, провели в зал, битком набитый замысловатой аппаратурой. Жестом предложили сесть в мякое белое кресло. Со всех сторон он ловил на себе дружелюбно-любопытные и в то же время как бы извиняющиеся взгляды. Вообще все вели себя страшно дружелюбно, особенно дама. Она-то и подняла над его головой огромный шлем - такие надевают водолазам и завинчивают на уровне плеч. Мони слегка струхнул, но, стараясь выглядеть в глазах очаровательно улыбавшейся красотки настоящим мужчиной, покорно позволил нахлобучить его себе на голову.
Мужчины и единственная дама уселись напротив в такие же кресла и спрятали абсолютно одинаковые улыбки под такими же шлемами.
- Ну, теперь держись, Мони, подумал я, доктор.
Сейчас надо мной будут производить опыты. Но потом понял, что дело здесь не в опытах. Не то, чтобы понял, конечно, ибо понять что-либо я был тогда не в состоянии. Просто почувствовал, что опасности нет. Шлем при желании я мог снять запросто - ни завязан, ни застегнут он не был, просто плотно лежал на плечах.
Тут-то я смекнул, что они просто хотят пообщаться со мной таким образом, что это у них аппарат такой, и мысленно стал подгонять их: мол, чего там, валяйте.
Давайте познакомимся, представимся, кто мы такие, откуда мы... Я вот, например, чемпион по прыжкам с трамплина. Причем олимпийский. Мони Пробкин. Может, слышали или читали в газетах? На прошлой Олимпиаде, между прочим, прыгнул на... Вот так мысленно, доктор, подбадриваю я, значит, себя.... Ну, тебе это обяснять не надо. Вот тогда-то они мне и выдали! Я сейчас тебе перескажу все это, а ты мне должен объяснить, ты ведь лучше меня разбираешься в этих вещах...
Итак, Мони вдруг осознал, что его о чем-то расспрашивают, задают какие-то вопросы, причем вроде бы даже не задают, а они сами возникают в его голове.
Так бывает, когда человек размышляет о чем-то или колеблется в выборе и начинает задавать себе разные вопросы. И все бы ничего, да только вопросы были какими-то дурацкими: невозможно было представить, что он, Мони Пробкин, стал бы задавать себе такие.
Вот, например, такой: что это за штука, на которой он прибыл к ним и на каком принципе она работает. И это о лыжах!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
