— А еще есть окна, через которые можно залезть, когда стучать уже поздно, а у меня нет твоего номера телефона, чтобы позвонить или написать. — Он скрещивает руки и наклоняет голову, выражение лица смягчается. — Как ты себя чувствуешь?
Парень стоит слишком близко. Такой высокий и удушающий, и от него пахнет чистотой и землей, как тогда, когда он нес меня домой с озера. Даже мои заложенные ноздри не устояли перед его притягательным мужским запахом. Сглотнув, я отвожу взгляд.
— Я в порядке. Уже лучше.
— Я принес тебе кое-что, — говорит он. Заведя руку за спину, он достает какой-то предмет из-за пояса джинсов и протягивает его мне. Из открытого окна льется лунный свет, освещая, похоже, небольшой горшок. — Я подумал, что ты получишь много цветов, поэтому постарался мыслить нестандартно. Подарок для скорейшего выздоровления.
Я воздерживаюсь от того, чтобы окинуть взглядом спальню, наполненную обилием невидимых цветов. Затем смотрю на предмет, который Макс держит в руке. Он становится более четким, когда я наклоняюсь и прищуриваюсь.
Боже мой.
Это оранжевый карандаш, торчащий из горшка с землей.
Я моргаю тысячу раз, прежде чем поднимаю на него глаза.
— Что это?
— Однажды, может быть, он вырастит в морковку. Я надеюсь.
Мой рот захлопывается. В груди сжимается. Я не могу перестать моргать в такт своему неровному сердцебиению.
— Ты запоминаешь каждое слово, вылетающее из моего рта?
— Да. — Он пожимает плечами. — Я хороший слушатель.
Мои руки предательски дрожат, когда я протягиваю их, чтобы взять крошечный терракотовый горшок. Должно быть, это из-за лихорадки, потому что эмоции переполняют меня и застилают глаза. Я вынуждена постоянно моргать, чтобы Макс не заметил улик.
— Спасибо. Это… мило. — Это действительно очень мило. И продуманно. Абсурдно нелепо, но заботливо. — Значит, ты залез в мое окно в десять вечера, чтобы подарить мне карандаш в горшке?
Улыбаясь, Макс отходит от меня и начинает осматривать мою спальню.
— Конечно, — отвечает он.
Я хватаю лавовую лампу и иду к прикроватной тумбочке, вставляю вилку в розетку и включаю. Приглушенный свет цвета фуксии наполняет комнату, когда я ставлю горшок, а затем поворачиваюсь к Максу лицом.
— А если бы я спала голой?
— Маловероятно. Ты слишком осторожна. — Парень расхаживает по комнате, осматривая стены, увешанные постерами, и книжные полки, заставленные романами и всякими безделушками. — Однако я сплю голым, если тебе интересно. И держу окно незапертым.
— Гадость какая.
Повернувшись, он ухмыляется.
— Я также хотел проверить тебя. Убедиться, что с тобой все в порядке.
— Да, все хорошо. Кстати, спасибо за список.
— Конечно. — Он кивает, осматривая меня с ног до головы голубыми глазами. — Я хотел зайти днем, но у моего отца… возникли кое-какие проблемы.
Я припоминаю, что Бринн упоминала об этом. Моя поза еще больше смягчается, и я делаю шаг к нему.
— Что не так с твоим отцом?
Прочистив горло, Макс проводит ладонью по затылку, выглядя так, словно эта тема вызывает у него дискомфорт.
Это знакомо, так что я решаю не выпытывать.
— Ты не обязан отвечать…
— Он алкоголик, — выпаливает он. — Много лет назад он получил тяжелую травму и, чтобы справиться с ней, прибег к спиртному. В основном к виски. Он хороший человек, но ему нужна постоянная сиделка, особенно когда прикладывается к спиртному. — Макс вздыхает, выглядя таким же изможденным, как и я. — В любом случае… Стиви мне тоже нравится.
Я хмурю брови в замешательстве.
— Что?
— Стиви Никс. — Парень машет рукой на мои постеры. — Она легенда.
— О. Да, она потрясающая. Не думала, что ты фанат «Флитвуд Мэк», — признаюсь я. — Я видела в тебе скорее любителя дэт-метала и мош-пита. Ты такой мрачный и задумчивый.
Макс ухмыляется, глядя на меня, его глаза в тусклом свете фуксии кажутся почти фиолетовыми.
— Но не депрессивный, верно?
— Нет. — Я качаю головой и прикусываю губу. — Не депрессивный.
— Какая у тебя любимая песня? — интересуется он, придвигаясь ближе ко мне, пока я ерзаю на краю кровати.
— «Брошенный».
— Я ее не знаю.
— Она из более позднего альбома «Скажи, что будешь». 2003 год, — объясняю я.
— Хм. Нужно будет послушать.
Чем ближе он подходит, тем больше пылают мои щеки. И я задаюсь вопросом, может, у меня опять начался жар? Макс останавливается в нескольких футах от моей кровати, не отрывая взгляда от моего лица. В его глазах мелькает что-то хорошо знакомое. На мгновение мы снова оказываемся в воде, серьезность проходит сквозь мутное пространство между нами. Привязанность. Связующая нить. Я снова сглатываю, горло сжимается.
— Кажется я так и не поблагодарила тебя… за то, что спас мне жизнь, — говорю я ему. — И за то, что вернулся за моим рюкзаком и велосипедом.
Я не склонна быть уязвимой, и Макс это знает. Не думаю, что он ожидает искренности, которая сквозит в моих словах. Но на этот раз в моих словах нет язвительности, нет резкого тона.
Я говорю серьезно. Я очень благодарна.
Парень судорожно вдыхает.
— Не за что, Солнышко.
У меня щемит в груди. Я стала ненавидеть прозвища, кроме тех, которыми меня называл Джона. В основном Пятачок. А я называла его медвежонком Винни или просто Пухом, когда он вел себя как придурок.
Но в последнее время все прозвища, которыми меня награждали, были жестокими и обидными.
Принцесса.
Соучастница.
Отброс, мусор, хлам.
Даже моя фамилия в последнее время звучит как оскорбление.
Но… Солнышко звучит не так уж и плохо. На самом деле, ничто не кажется таким уж плохим, когда рядом Макс. И я не уверена, хорошо ли это или повод для беспокойства.
Прежде чем успеваю ответить, взгляд Макса перемещается вправо и останавливается на том, что, судя по всему, является моей тумбочкой. Я наблюдаю, как его глаза сужаются, когда он на чем-то сосредотачивается. Парень несколько раз моргает, затем улыбается и снова смотрит на меня.
Я поворачиваюсь к прикроватной тумбочке, пытаясь найти источник его интереса. Большую часть места занимают использованные салфетки, а также жаропонижающее, бутылки с водой и миска с недоеденным супом. Он темно-зеленый и покрыт корочкой. Так неловко.
— Извини за беспорядок. — Я корчу гримасу. — Можешь осуждать сколько угодно.
Его улыбка становится еще шире.
— Ты сохранила тот камень, который я бросил тебе. С поляны.
Когда он произносит эти слова, у меня распахиваются глаза и вспыхивают щеки.
— О, эм… нет. Нет. Я заразила тебя лихорадкой, и теперь у тебя галлюцинации. — Я бросаюсь к тумбочке и хватаю камень, оставленный на виду, пытаясь скрыть то, что он уже обнаружил.
Но он выскальзывает из моих пальцев и отскакивает от стола.
И в отчаянной попытке поймать его, я плечом задеваю лавовую лампу, которая опрокидывается, ударяясь о деревянную тумбочку.
— Проклятье.
Из соседней комнаты доносятся шаги.
Мама.
Черт.
Парень в моей спальне.
Черт!
Меня охватывает паника, и я бросаюсь к Максу с выпученными глазами и размахивая руками.
— Прячься, — шиплю я сквозь зубы.
Он все еще улыбается.
Я хватаю его за плечи, разворачиваю и направляю к своему шкафу. Затем распахиваю дверцу и вталкиваю его внутрь, пока в его глазах пляшет веселье. На мгновение я отчетливо осознаю, что мои ладони обхватывают его голые руки. Теплая кожа, твердые мышцы. Широкая грудь в дюйме от моей. Темный шкаф.
Мама стучит в дверь.
— Элла? У тебя там все в порядке?
Я отпрыгиваю назад и захлопываю дверь шкафа, а затем бегу к маме. Я так взволнована, что забываю, как работает дверь, поэтому толкаю, а не тяну, дважды, прежде чем успешно распахнуть её.
— Привет, мам. Ух ты, уже поздно. — Я демонстративно зеваю. — Спокойной ночи.
Она ловит дверь, прежде чем я закрываю ее перед ее лицом.
— Ты в порядке? Мне показалось, что я слышала грохот.
