небе, на скорости под пятьсот километров в час, заклинивший пулемет — это смерть пилота. Нам нужны специальные, усиленные патроны с толстым донцем, но промышленность гонит вал обычных. Будем работать в этом направлении, но вы сами понимаете, как у нас относятся к расширении номенклатуры боеприпасов…
— А крупный калибр? — я нахмурился, чувствуя, как улетучиваются мои надежды. — Двенадцать и семь десятых? ШВАК?
Бажанов провел нас в соседнее помещение, где на верстаках лежали разобранные узлы более крупного оружия.
— ШВАК — это, по сути, масштабированный ШКАС, — начальник института похлопал по массивному коробу. — И он унаследовал все его детские болезни, умноженные на размер. Автоматика слишком сложна для такого мощного патрона. Допуски микроскопические. Заводы просто захлебываются, пытаясь выдержать чертежные размеры при серийном производстве. Деталей не хватает, процент брака колоссальный. Мы не можем поставить его на крыло прямо сейчас, Леонид Ильич. Это штучный товар.
— Николай Николаевич, — растерянно протянул я, — но ведь Наркомат обороны выделяет на авиационное вооружение колоссальные, сумасшедшие бюджеты! Я сам видел эти сметы. Как так вышло, что у огромной страны сейчас нет ни одной надежной крупнокалиберной пулеметной системы или легкой пушки⁈
Бажанов помрачнел. Ироничная улыбка окончательно исчезла с его лица. Он молча развернулся и пошел в самый темный угол ангара. Мы с Устиновым последовали за ним.
Там, под брезентом, угадывались очертания чего-то громоздкого. Бажанов сдернул чехол.
Передо мной лежал искореженный, закопченный макет самолетного фюзеляжа, из которого торчала несуразная металлическая труба.
— Вот сюда ушли миллионы, товарищ Брежнев, — с нескрываемым сарказмом произнес Бажанов. — Динамореактивные пушки инженера Курчевского. Безоткатки.
Я сжал челюсти. Опять Курчевский! Огромные бюджеты прямо сейчас сжирали проекты его безоткатных пушек. Эти «динамореактивные» трубы лопались на полигонах, сжигали хвосты самолетам, но их упорно тянули в серию, потому что главным покровителем Курчевского был сам маршал Тухачевский. И если в полевой артиллерии мне удалось изменить положение дел, то авиавооружение оказалось вне сферы моего внимания.
Надо срочно перераспределять средства, пустить их на по-настоящему перспективные проекты. Конечно, любви замнаркомвоенмора мне это не доставит. Впрочем, с Тухачевским я и так находился в состоянии холодной аппаратной войны, жестко критикуя его увлечение безоткатками. Терять тут уже нечего.
— На это оружие были огромные надежды, наверх шли рапорты о невиданной огневой мощи, — продолжал Бажанов. — А на деле? Отдачи у них нет, зато есть выхлоп назад. Этот выхлоп сжигает перкаль, корежит дюраль и норовит оторвать самолету хвост! Заряжать их в воздухе — сущее мучение. Но поскольку у инженера Курчевского было высочайшее покровительство маршала Тухачевского, вся отрасль годами работала на эту тупиковую ветвь. Все силы бросили на безоткатные игрушки, а классическую ствольную артиллерию просто забросили на голодный паек! Да что говорить, вы же сами все знаете!
— Хорошо, — жестко сказал я. — С динамореактивным оружием мы еще разберемся. Но вы же умный человек, Бажанов. Не могли же вы сложить все яйца в одну корзину. Должны же быть экспериментальные разработки! Кто сейчас занимается классическим авиавооружением в инициативном порядке? Покажите мне всё, что у вас есть. Даже самое безумное.
Бажанов задумчиво потер подбородок, испачкав его оружейной сажей.
— Кое-что есть, Леонид Ильич, — медленно произнес он. — Проекты Атслега, Кондакова… Но предупреждаю сразу: там всё очень сыро.
— Введите в курс дела, — коротко приказал я.
Из промерзшего, пропахшего пороховой гарью ангара мы вернулись в кабинет начальника института. Вдоль стен громоздились шкафы, доверху забитые пухлыми картонными папками и тубусами с чертежами.
Тяжело опустившись на стул, Бажанов придвинул к себе пепельницу.
— Как вы понимаете, Леонид Ильич, — обстоятельно начал он, — опытные образцы сейчас разбросаны по конструкторским бюро от Ленинграда до Коврова, и потрогать их руками мы не можем. Но у нас оседают эскизы, докладные, отчеты и протоколы испытаний. Если мы не можем щупать металл, давайте смотреть математику. Сейчас посмотрим всё, что есть по ствольной артиллерии за последние два года.
С этими словами Бажанов подошел к сейфу и начал методично выкладывать на стол одну папку за другой. Устинов тут же придвинулся ближе, готовый фиксировать цифры.
— Начнем с двадцати миллиметров, — Бажанов раскрыл первый скоросшиватель. — Проект АП-20. Конструктор Яна Атслега. Идея отличная: за основу взят мощный немецкий патрон от зенитки «Рейнметалл». Баллистика великолепная, снаряд тяжелый, убойное действие по дюралю гарантировано.
Воодушевившись, я потянулся к бумагам.
— И в чем подвох?
Устинов, пробежав глазами по столбцам цифр в протоколе стрельб, помрачнел.
— В темпе, Леонид Ильич. Техническая скорострельность — двести пятьдесят, максимум триста выстрелов в минуту.
Услышав такое, я разочарованно откинулся на спинку стула. Триста выстрелов? Пять в секунду? Для сухопутной зенитки, которая бьет по летящему по прямой бомбардировщику, это еще туда-сюда, хоть и мало. Но в маневренном бою, на сходящихся курсах, цель просто улетит раньше, чем из ствола выйдет третий снаряд. Слишком медленно.
— Что еще?
Бажанов открыл следующую папку, присланную из Коврова.
— ДАК-32. Конструкция Дегтярева и Шпагина. Калибр двенадцать и семь. Крупнокалиберный пулемет.
— Вес? — тут же спросил я.
— Тридцать пять с половиной килограммов, — бесстрастно доложил тот. — И темп стрельбы те же триста выстрелов в минуту.
Я раздраженно качнул головой.
— Это просто переделанный пехотный пулемет. Тяжелый, неповоротливый и медлительный. Мы не можем вешать на скоростной моноплан сухопутные гири. Дальше.
Бажанов, уже без всякого энтузиазма, положил передо мной пухлое дело из ленинградского ОКБ-43.
— Тяжелая артиллерия. АКТ-37, автомат Кондакова и Толочкова. Тридцать семь миллиметров.
С надеждой я всмотрелся в развернутую на столе синьку. Калибр внушал уважение. Один такой фугасный снаряд, попав в самолет, просто разнесет его в щепки. Но чем дольше я вчитывался в схему кинематики и результаты стендовых испытаний, тем отчетливее проступали фатальные изъяны. Орудие пытались сделать универсальным — чтобы оно подходило и для ПВО, и для авиации. А универсальность всегда означает компромисс.
— Николай Николаевич, — я ткнул пальцем в чертеж узла подачи. — Я правильно понимаю эту схему? Питание пушки идет из обоймы?
— Так точно, — вздохнул Бажанов. — Обойма-магазин. На пять патронов.
Не тратя больше времени, я с силой захлопнул папку. Звук удара картона о стол прозвучал как выстрел. Пять патронов! В воздушном бою летчик расстреляет этот запас за секунду неточного прицеливания и останется безоружным! А сумасшедшая отдача такого калибра просто оторвет И-17 крылья.
Итак, мы рассмотрели, кажется, уже все, и стол
