вернулись сильнее, в то время как люди только стали меньше. Теперь он мог чувствовать общую силу своих родственников, богатую в сангаме, богатую внутри него. Мани Ара сделал их достаточно сильными, чтобы выжить в любых условиях.
Мысли о Мани Аре вернули его к Прие, так же легко, как солнечный луч возвращает к себе зеленые растения, укоренившиеся в почве. Он чувствовал ее рядом, в той же зелени, что и его самого, — она двигалась по лесу, используя свою магию, поправляя ловушки, расставленные в земле для неосторожных воинов. Она легко и красиво ломала конечности и перерезала горло.
Она двигалась так же, как когда-то Мани Ара, остро, как нож, и сильна, как шторм.
— Какая же Прия жестокая, — подумал он.
Но она всегда такой была. Даже когда была маленькой...
Он подавил эту мысль, как насекомое. Это не была его мысль, и ей не было места в его голове.
Он не был Ашоком.
Он встретил взгляд Тару Ара, и на мгновение его собственное зрение затуманило видение Ашока. На него смотрело лицо Санджаны.
Ее губы сложились в улыбку.
— Дорогой, — сказала она, и это был не голос давно умершей Санджаны, а хриплый голос Тару Ара с древесными вкраплениями. Он увидел твердость ее лица — изгибы дерева и камня — и почувствовал утешение. Она не была плотью. — Она становится сильнее.
— Страх — великий учитель, — сказал он. Другие его родственники слушали, не мигая жидкими глазами.
— Я — великий учитель, — поправила Тару Ара.
Тару Ара была той, к кому Прия обратилась в отчаянии, в страхе, умоляя о силе, чтобы защитить Ахираню. Именно страх — и любовь — заставили Прию обратиться к Мани Аре, чтобы изменить себя.
Именно Тару дала ей корону-маску, чтобы Прия продолжала меняться, становилась сильнее, питаясь ее магией. Она не могла отрицать свою роль в том, что Прия стала больше, чем была раньше.
Он кивнул в знак согласия. Улыбка его родственников стала еще шире.
— В следующий раз, когда ей понадобится помощь, я оставлю это тебе, — сказала она снисходительно. — Я знаю, как ты любишь детей своего храма.
Он не хотел, чтобы Прия была передана под его опеку, но не сказал этого.
Он увидел, как улыбка Тару Ара на полсекунды замерла, прежде чем сам Арахли почувствовал, как Прия задрожала, мерцая, как пламя свечи. В лесу, в сердцевине огромного дерева, он почувствовал, как лезвие огня пронзило древесину, и почувствовал ее агонию.
Лезвие глубоко вонзилось в дерево, и присутствие Прии среди деревьев погасло, вернувшись в объятия сангама.
Что-то похожее на сердце сжало его корни в груди, пульсируя медленным соком.
Она все еще слишком слаба. Слишком человечна.
Еще больше стрел с грохотом вонзились в деревья, и солдаты Париджати ворвались в лес, рубя все на своем пути. Ожидавшие Ахираньи воины попали под их клинки. Кровь покрасила землю, утопив ее в своей густоте.
Его родственники, стоящие в кругу, шипели от недовольства, и ярость разражалась в них вместе с его собственной. Он был зол.
На Прию, за то, что она так медленно опустошала, и на париджатдвипанцев за их дерзость.
Он чувствовал, как ярость его соплеменников распространяется в зелени, как яростный шум вздымает землю и колючки поднимаются из-под земли, чтобы пронзить этих людей. Ахираньи или Париджати, это не имело значения. Тару Ара встала на ноги, больше не улыбаясь. Слева от нее глаза Вата Ара стали острее.
— Не делай этого, — сказал он. Но она оскалила зубы, ее острый рот был предупреждением.
— Я так долго не знала войны, — сказала она. — Я хочу их кровь, хотя бы один раз.
И она исчезла.
Она была не единственной, кто бежал. Он не собирался этого делать, но обнаружил, что стоит на месте. Во рту у него был смертельный привкус крови — привкус страха. Он не мог оставаться на месте.
Арахли Ара сошел с Хираны и бросился к Прие.
Она лежала в своем панцире из шипов у подножия Хираны. Паломники толпились вокруг шипов, но, когда он шагнул к ним, они распались, кланяясь.
Он не обратил на них внимания. Его пальцы из дерева и кости прорезали воздух, как нож, и в ответ ракушка раскололась. Он опустился на колени.
Ее глаза были закрыты. Она не отреагировала, когда он обхватил ее плечи и поднял ее верхнюю часть тела с земли, чтобы положить ей на колени. Она не спала, не видела снов — ее душа была в безопасности в сангаме, убаюкиваемая космическими водами. Он знал, что это так.
Но он не мог удержаться и прижал руку к ее туловищу. На мгновение она поверила, что она — дерево, что ее тело пронзили, и он сам почти поверил в это.
Он знал, что значит быть человеком. Знал боль и хрупкость плоти.
Кожа под его рукой была невредима.
Он посмотрел на ее лицо. На ее закрытые глаза.
Если она посмотрит на меня, — прошептал голос в его голове, — я вспомню, что значит быть плотью.
Ужас обвил его щупальцами.
Он не был рядом с Прией с тех пор, как она провела время под Хираной, когда она преклонила колени, молилась и разбилась на осколки, ища Мани Ара. И именно поэтому он избегал ее, по правде говоря: она пробуждала в нем что-то смертное.
Некоторое время он верил, что он — Ашок. Он смеялся и ненавидел, как Ашок, — действовал в интересах Ашока. Он отослал Бхумику, наделенную знаниями, как Ашок, в отчаянной попытке удержать последние нити человечности. Теперь он знал, кто он на самом деле, но все еще видел смертные лица своих родственников и слышал шепот Ашока в своей голове; он боялся того, что все еще гнездилось в нем.
Но он не мог уклониться от своих обязанностей перед Прией или перед своими родными. Ее нужно было обучить. Она должна была стать сильнее своей жалкой смертности. Она была старейшиной храма, их единственной старейшиной храма и возлюбленной Мани Ара. Ради своих родных он превратил бы ее в ничто, кроме объекта поклонения и костей.
Остатки Ашока, которые все еще таились в нем, снова исчезли. Он положил Прию обратно на траву, встал, повернулся и пошел по тропе, по которой шла Тару Ара, к темным деревьям и золотому огню.
Он сам убьет нескольких Париджати и развесит их тела на деревьях, как гирлянды. Достойный прием и прощание для нежеланных гостей.
МАЛИНИ
Ее перевели в тыл армии — к стене
