и не был верным генералом, который нужен был
мне. Как я могу быть уверена, что что-то действительно изменилось?
— Принц Адитья, — просто сказал он. Его глаза были ясны, взгляд прямой. — Теперь я могу быть честен, императрица, чего не мог в то время войны. Я хотел, чтобы принц Адитья занял трон. Я хотел служить ему.
— А теперь? — подтолкнула Малини.
— Теперь я понимаю правду. Теперь я вижу то, чего не видел тогда: что матери направили мое сердце к принцу Адитье, потому что хотели, чтобы я стал свидетелем его вознесения к бессмертию и нес с собой его послание. Мое предательство не было настоящим предательством» — сказал он ей горячо и искренне.
— Оно привело меня к тому, что я сражался на его стороне. Оно привело меня к тому, что я стал свидетелем его смерти. Оно привело меня к истинной, глубокой и непоколебимой клятве. Я люблю его, императрица, так же, как люблю матерей. И ради этого сына пламени я буду служить вам до самой смерти и после нее. — Сын пламени. — Она слышала это выражение и раньше, но оно по-прежнему поражало ее, как удар в сердце, от которого ей хотелось завыть.
И, возможно, она не скрыла своих чувств так хорошо, как следовало бы, потому что Махеш потянулся к сабле на поясе — и когда стражники в тени приготовились броситься на него, он вынул ее и положил на землю перед собой. И снова преклонил колени.
Стражники отступили под резким взглядом Малини.
— Лорд Махеш, — сказала она. — Что вы делаете?
— Императрица, если вы хотите, чтобы я умер за свои действия против вас, — моя жизнь принадлежит вам. Он опустил голову, сознательно обнажив шею. Он держал руки открытыми по бокам, не касаясь сабли на земле перед ним. Это был жест чистой уязвимости. — Не все преступления простительны. Я понимаю тяжесть обязанностей, лежащих на ваших плечах. Делайте, как считаете нужным.
Она шагнула вперед и наклонилась, чтобы поднять саблю. Это было не похоже на ее узкий клинок, заточенный под ее руки и силу. Он был тяжелым и грубым, заточенным до остроты. С резким вздохом она подняла его — и протянула ему.
— Я не отдам тебе твое семейное достояние или твою старую честь, — сказала она ему ровным голосом, когда он осторожно взял клинок из ее рук.
— Их заработала твоя дочь, леди Дипа, своей храбростью и неизменной верностью. Но я могу предложить тебе другое будущее: будущее войны и служения. И если ты будешь служить мне всем сердцем, я обещаю, что тебя будут помнить как одного из великих людей, которые разбили в зародыше новую Эпоху Цветов.
— Императрица, — сказал он, склонив голову в знак почтения. — Скажите мне, что я должен делать.
— Лорд Махеш не теряет времени, — заметила Лата, когда через несколько часов присоединилась к Малини на улице. Сумерки окрашивали в кроваво-золотой свет импровизированную тренировочную площадку между палатками. Малини стояла без зонтика и наблюдала за тренировкой воинов.
Он хочет продемонстрировать свое рвение, — сказала Малини. Она приложила руку ко лбу, прикрывая глаза, и смотрела, как Махеш снова поднимает саблю и отдает приказы. Перед ним воины-жрецы выстраивались в строй, как приказано, — их лица были вырезаны в суровых линиях исчезающим светом, а глаза были черны и горячи.
— Леди Дипа...
— Не придется расставаться с тем, что она заслужила, — ответила Малини, когда стало ясно, что Лата не скажет больше и колеблется, выбирая слова. — Но мило, что ты заботишься о ее благополучии.
— Мы тесно работали вместе последние несколько месяцев, — сказала Лата. — Конечно, я забочусь.
Раздался глухой звук, когда человека толкнули на землю. Он сплюнул грязь, затем поднялся, устремив взгляд на Махеша.
— Вы поставили двух предателей вместе, — продолжила Лата. Но в ее голосе не было обвинения. Она звучала задумчиво.
— Желания лорда Махеша делают его верным.
— Правда?
— Лорд Махеш хочет, чтобы его запомнили как великого и верного слугу матерей, — тихо сказала Малини через мгновение. — Не богатства. Не титула. Он будет тренировать этих людей и сражаться с якшами за меня, и его имя будет почитаться.
— А священники? — Лата говорила скептически. Она не скрывала своих чувств к воинам-жрецам.
— Ах, да. Они хотят убивать за свою веру, — сказала Малини. — И умереть за нее. Я могу дать им это. А если они обратятся против меня, Махеш и его люди разберутся с ними. Между ними нет доверия. Я предупредила лорда Махеша об их природе. Он предпочтет их смерть, прежде чем они причинят мне вред.
Все эти предатели — эти люди, которые снова и снова предпочитали ее братьев ей — теперь будут служить ей.
Это должно было вызывать радость — полная победа. Но удовлетворение было приглушенным. Ее сердце было холодным, как сталь. Она посмотрела еще на мгновение, затем развернулась и вернулась в свою палатку. Единственное, что заставляло ее сердце затрепетать от чего-то похожего на чувство, ждало ее там.
Черный каменный ящик стоял у ее постели. Рядом стоял охранник. Он удалился по приказу Малини.
Малини положила руку на каменную поверхность ящика.
Один ящик огня. Один для нее, дюжина для ее армии. Какое ничтожное количество. Это все, что осталось от сотен, если не тысяч женщин, погибших на кострах Чандры.
Скоро она увидит Ахираню. Она натравит свою армию на его леса. Пусть рубят деревья, если больше нечего. В этом будет нелепое удовлетворение.
Если бы она могла, она бы выпотрошила Ахиранью. Она бы сама убила Прию.
А если бы не смогла... по крайней мере, она могла бы испытать последний огонь, который у нее остался. Женщины сгорали не по своей воле от рук Чандры. Она узнает, пригодится ли он. Она уничтожит все, что сможет. Она сделает это.
Глубоко вздохнув, Малини открыла крышку.
ПРИЯ
За решетчатыми окнами уже светил рассвет. Халида стояла рядом, пока Прия одевалась и спешно завязывала волосы в низкий пучок. — Пусть дети продолжают отдыхать, — прошептала Прия, глядя на встревоженное лицо Халиды. — Им не нужно видеть, что сейчас произойдет.
Халида бросила взгляд на Рукха и Падму.
— Они проснутся, когда услышат шум, — ответила Халида. Словно в ответ, снаружи раздался ритмичный стук дюжины шагов. Шум усилился, затем исчез.
Прия покачала головой.
— Не беспокойся об этом.
Они не проснутся. Все трое плохо спали. Рукх и Падма теперь часто спали с ней в одной постели, свернувшись калачиком, как котята.
Рукх по-прежнему был твердо убежден, что только он может заботиться о Падме, но когда она проснулась ночью,
