ближе ко мне, моя госпожа, — сказала она.
В левой руке, прижав к бедру, Шахар несла черную лакированную шкатулку.
Только одна шкатулка с ложным огнем. Одна горящая, извивающаяся вещь, украденная у умирающей женщины, чтобы защитить императрицу Париджатдвипы.
Она шагнула вперед.
Ее генералы, которые все еще находились на безопасном расстоянии, подняли тревожный крик. Кто-то закричал: — Стоять! Рао выругался, тихо пробормотав что-то под нос.
— Малини, — начал Рао. Но не дождавшись его, Малини спокойно сказала: — Разве мои воины позволят мне одной столкнуться с гневом Ахираньи, Рао? Разве ты не пойдешь со мной?
Она не повернула головы, но слышала, как он и ее личная охрана толпились вокруг нее — слышала звон и стук сапог, доспехов, поднимаемых булав, мелодичный звук меча, вынимаемого из ножен.
Было абсурдно думать, что их оружие сможет противостоять тому, что ждало в деревьях. Но Малини привела их сюда. Малини сжимала свой саблю в кулаке, как светящийся в темноте фонарь, щит от ужасов. Она не могла их за это осуждать. Пока они слушались. Пока они следовали за ней.
Один шаг за линию деревьев, всего один, и она почувствовала холод воздуха — липкий, как древесный сок, ледяной, как глубокая река. Боль в груди скрутилась, раскрылась. Если бы ее руки были свободны, если бы у нее не было сабли, она бы схватилась за грудь — почувствовала бы шрам сквозь ткань, ища открытую рану, которую она чувствовала в душе, если не в плоти.
— Императрица, — тихо и напряженно сказала Шахар. — Может, вернемся?
— Нет. Пока нет.
То же самое тянущее чувство в груди, то же самое воспоминание о том, как шелестел, дышал лес вокруг нее, когда она сбежала из плена. Она посмотрела вниз и увидела, как земля задрожала. Зеленые корни ползли по почве к ней. Двигались, разматывались.
Корни… замерли.
Ее пронзило мрачное удовлетворение. Лес почувствовал, что несет Шахар. Он боялся причинить ей вред.
На полшага перед ней стояло срубленное дерево, по стволу которого росли красные цветы с острыми краями. Она остановилась перед ним, почувствовав то же странное дерганье в груди, в сердце, где был шрам.
Малини. Ты здесь.
— Шкатулка, — сказала она. Шахар передала ее ей.
Она открыла коробку. Зажгла свою саблю.
— Прия, — подумала она, глядя на темные деревья. В темноту своей груди, в пустоту, оставшуюся там. — Если ты здесь, я надеюсь, что огонь найдет тебя. Я надеюсь, что ты сгоришь.
Она вонзила саблю в кору. Она прошла сквозь дерево, как лезвие сквозь плоть.
И Малини услышала — свое имя. Голосом Прии.
И боль.
Это было безумие, полное безумие, Прия не была здесь, но шрам Малини был мучительным; ее кожа была землей, из которой вырвали корень. Она сдалась и прижала к груди руку, побелевшую от напряжения. Другой рукой она вытащила саблю, вырвав ее из дерева. Это было легко; дерево поддалось, хрустнув, как кость и костный мозг.
Пламя разгоралось все сильнее.
Один шаг назад, еще один, Рао крепко держал ее за руку, а Шахар держала щит между ними и деревьями, и они снова оказались под открытым небом. Огонь распространялся, как искрящееся колесо, серп пламени. Вокруг него дерево вздувалось и горело — птицы с визгом вылетали с ветвей, и весь лес затрепетал, живой и яростный.
Шипы грубо выстрелили из земли. Воздух был густым, вибрирующим, как натянутая струна, и с громким хлопком давления, развернувшись, земля закрыла пламя, задушив его на большом участке. Не все. Но достаточно, чтобы один из вопросов Малини получил надежный ответ.
Итак. Огня ложных матерей было недостаточно. Недостаточно, чтобы сжечь Ахираню одним дыханием.
Не хватило, скорее всего, чтобы убить якшу.
Но хватило, чтобы начать атаку на Ахираню.
Малини отступила к своей колеснице. Шахар взобралась к ней. Колесничий, явно облегченный, повернул колесницу к линии воинов.
Ее генералы — Кхалил, Нараяна, Пракаш — явно сдерживали себя, чтобы не прокомментировать ситуацию.
Ей достаточно было одного резкого кивка. Кхалил двинулся вперед, поднял руку и дал знак лучникам.
Золотое стадо стрел взлетело в воздух, каждая с наконечником, на котором сохранились остатки украденного у Чандры пламени убийства. Лес снова загорелся, земля задрожала и забурлила. Лошади издавали ужасный шум, пытаясь вырваться из-под контроля своих возничих и всадников; Малини крепко вцепилась в свою колесницу и держалась изо всех сил.
— Лорд Махеш! — крикнула она. И ее генералы подхватили ее крик.
— Сейчас!
В промежутках между горящими деревьями в лес ворвались воины с пламенем на мечах.
Малини смотрела им вслед. Во рту у нее был привкус пепла. Грудь болела. Это было похоже на гудение, пульсацию внутри нее — натянутую жилу, струну, которую невозможно перерезать.
Вместе с лесом горело что-то внутри нее. Там, где ее ранили. Там, где у нее украли сердце.
Что сделала с ней Прия?
АРАХЛИ АРА
Лес горел, но Арахли Ара не боялся. Он ликовал.
Быть якшей означало быть частью зелени — окутанным деревьями, водой, глубокими корнями — и в то же время быть чем-то более обширным. Он стоял на коленях на вершине Хираны вместе со своими сородичами, и солнечный свет окрашивал их тела золотым светом. Но его воля, его я, простиралось далеко за пределы его тела.
Он не был листьями, окружавшими его череп, или полосками блестящего дерева, оплетавшими его кости. Он не был и деревьями Ахирани, которые трескались и раскалывались от жара, как стрелы, окутанные огнем, впивавшиеся в их сердцевину. Но он смотрел сквозь эти деревья, как они горят, слушал сквозь падающие ветви и гнилое дерево крики и вопли смертных людей. Волнующаяся армия Париджатдвипана беспомощно теснилась на границе Ахиранйи, безликая и незначительная, как муравьи.
Они забавляли его.
Огонь не мог причинить вреда ни ему, ни его родственникам. Он и его родственники смеялись, когда почувствовали приближение париджатдвипанов с их крутящимися колесами колесниц и их ложным огнем.
— Париджати уже не те, что были когда-то, — шептал ему несколько дней назад его родственник Тару Ара, когда их поклонники кланялись перед ними на Хиране, прижимая лица к холодному камню, принося в дар цветы, фрукты и золотые монеты и умоляя о защите от приближающейся армии. — Даже наши поклонники уже не те, что были когда-то. Посмотри, как они ползают, мой дорогой. Смотри, милый, как они умоляют. Она сжала его руку своей. Ее кожа была холодной, успокаивающей, как сок. Они больше не понимают, как убить нас.
Она была права. Он и его родственники изменились под землей и
