вполне и без проблем представляется процесс одевания. Глупо, конечно: видел он меня уже в разных видах. Если всё продолжится, как идёт, и не в таких увидит, и очень скоро. Я всего лишь женщина, как я смогу устоять перед светлым князем?
А падать в его объятия не очень хочется. Что этот мир знает о предохранении? Если я забеременею — что будет с моим ребёнком? Дадут мне родить или убьют вместе с ним? Какова судьба полукровки, примут ли его эльфы? И, в любом случае, если это произойдёт, жизнь полностью изменится. Я не отдам её без сопротивления, как предполагаю сделать сейчас: ни на какое сотрудничество тогда эльфы рассчитывать не смогут. Буду пытаться сбежать, не думая о последствиях; буду готова на всё, чтобы у ребёнка была жизнь. Нормальная.
Оно конечно, у меня и недомоганий-то женских не было с момента попадания в этот мир, что вполне понятно: если женщина быстро теряет более пятнадцати процентов веса и постоянно находится в стрессе, месячные пропадают. Я такое как-то переживала, когда голодала в студенчестве. И забеременеть мне не так просто — не смогла же в замужестве. Но кто знает: такие вещи непредсказуемы, и как любовь господь дарует во время войны, так и беременность может случиться. Как к этому отнесётся эльф — не знаю; вообще ничего о нём не знаю. Кроме того, что он чудовище, выглядящее лучезарным принцем, да) То, что он испытывает влечение ко мне — очевидно, но точно так же он может верить, что, убив меня в соответствии с неким ритуалом, дарит мне лучший из возможных подарков. Задумалась, шнуруя корсаж, и не заметила, как он повернулся и подошёл:
— Не бойся, Блодьювидд, тебе понравятся священные рощи и мой народ. Отец будет счастлив, что я привёз тебя, всё будет хорошо, — нежно запустил пальцы в мои волосы, потянул, чтобы встретиться взглядом, и улыбнулся так, что на душе посветлело.
Улыбнулась в ответ, покивала. Борясь с желанием тянуться за ласковой рукой, отстранила немного эльфа и поползла напоследок насладиться гномьими удобствами. И помыться. Кстати, никакого аналога зубных щёток пока тут не видела: зубы просто мыть приходилось. Намывая их, вздохнула, что юбки и панталоны щикарные остаются тут; опять в штанах без ничего путешествовать. Надеюсь, месячные не случатся в пути. Но, конечно, для путешествия эльфийская одежда гораздо лучше и удобнее, и тепло в ней, хоть и тонкая. Удивительно, как в ней комфортно в любую погоду. В человеческом мире я только раз с подобным столкнулась.
Подыскивая себе в инетике пальтишко, натолкнулась на фирму, торгующую пальто из альпаки за совершенно безумные деньги: они стоили раз в десять дороже таких же из других тканей. Скорее бескорыстное графоманское любопытство погнало меня посмотреть на них вживую, чем что-либо ещё. Тут я уподобилась Антону Павловичу Чехову, которому, как писателю, тоже много до чего было дело: увидел он в газете крымской объявление о продаже обычного домика за огромные деньги, и стало ему интересно, что там за персонаж такой, объявление-то это дал. И, рассказав всем домашним, что нашёл дивного дурака, с которым идёт знакомиться, ушёл. Вернулся с покупочкой. Домик был обычный, но в окно заглядывало море. Отдал, сколько просили, и радовался. Домик, кстати, сейчас музей его.
И я — посмотрела на пальтишко и купила. Ни разу не пожалела: в нём всегда было хорошо. Вот и эльфийская одежда — тонкая, на вид холодная, но тепло в ней. Подмерзают только нос и руки. Домылась, выползла, и мы пошли завтракать на дорожку.
Чем-то этот завтрак напоминал сборы на рыбалку — когда встаёшь в четыре утра и мрачно наминаешься про запас каким-нибудь там толстым ломтём хлеба с маслом и ветчиной, запивая очень горячим, очень крепким и очень сладким чаем.
Собрались, как я поняла, в покоях у Гимли: кроме меня, обоих эльфов и Гимли было несколько гномов и гномок. Гимли усердно потчевал всех. Для меня лично соорудил совершенно гаргантюанский бутерброд: взял ломоть хлеба в два пальца толщиной, щедрейше наляпал сверху масла, положил кусок сыра в палец. Сверху на всё это легла глыба ветчины толщиной пальца в три. Было забавно, хотя есть приходилось через силу. Да, вряд ли я ещё когда-нибудь попробую ветчину. Милое существо гном: уж если считает, что ты ему друг, то и бутерброд такой состряпает, что в рот не лезет, и всё для тебя, от чистого сердца)
Леголас, как всегда, довольствовался скорее кошачьей едой и в кошачьем количестве, польстившись только на мисочку сливок. Это несколько уедало гнома, и он громогласно пытался объяснить, что если есть так мало, то долго эльф не протянет: горячие женщины уморят его героической ездой. И при этом подмигивал мне. У меня бутербродик встал поперёк горла, но надеялась я, что просто недостаточно хорошо понимаю язык, и пошлые намёки мне только кажутся, а на самом деле это совершенно невинные идиоматические выражения. Судя по безэмоциональному лицу Ганконера, задумчиво поглощающего мёд, так и было. Но гномы хохотали. Возможно, я всё-таки правильно поняла. Однако сказать, что не женщина, а лошадь до синяков под глазами заездила принца, было бы ещё хуже. Молчала. Леголас, удивительно светло и одновременно ехидно улыбаясь, отшучивался, что-де, горячим женщинам толстяки не нравятся, что вызвало волну возмущённой рекламы плотного гнумского телосложения и советы как можно скорее из разряда дрыщей перейти в разряд солидных достойных мужчин, которые — вах! — как раз женщинам и нравятся более всего) На прощание Гимли подарил мне серебристое колечко с какими-то рунами, наговорив всего приятного. Не ожидала лично к себе внимания: думала, честно говоря, что он смотрит на меня, как на овощ, и любезен только потому, что я сопровождаю принца. Сейчас видела, что нет, нравлюсь я сама, просто так. Была тронута до глубины души и поблагодарила.
Потом я выяснила, что, оказывается, из пещер, где держали скотину, вглубь горы идёт туннель, размером с хороший такой, бескомпромиссный в плане размеров хайвей. И мы на лошадях и в сопровождении гномов на козлах часа четыре по нему рысью двигались. Я радовалась лёгкому ходу Репки, и с восторгом пялилась по сторонам, проезжая по сталактитовым пещерам, мимо водопадов, по ажурным мостам над безднами, видным в сиянии потолочной плесени, и иногда свете факелов — плесень, видно, не везде жила.
Зов рога раздавался ещё несколько раз, всё ближе, и, по моим ощущениям, часов в девять утра, как раз к восходу зимнего солнца, мы выехали из горы на поверхность. Солнце,
