женщина?
Он рубанул наотмашь – другого выхода не было, да и покончить с этой тяжелой сценой следовало быстро и радикально:
– Да. Осенью я женюсь. Извини, конечно, что раньше не сказал, но как-то повода не было.
Ксения на миг закрыла лицо руками, а когда убрала их – слезы сплошь заливали лицо, она еле выговорила:
– Ты… ты мог хотя бы позвонить… Ведь ходишь же, наверное, звонить…ей… Вот и потратил бы на меня… пятнадцать копеек… Просто сказал бы… чтоб я не ждала… А то – взял и уехал… Ни слова ни сказав…
– Я не хожу звонить ей, у нее телефона нет, – раздраженно объяснил Леонид. – Мы переписываемся. А ты, кстати, прекрасно знала, когда и куда я еду, как и все на кафедре. Если хотела попрощаться – могла подойти в любое время. И не затрудняла бы себя напрасной поездкой.
Отчаявшаяся женщина беззвучно рыдала:
– Я все еще надеялась… Я не верила… Что ты мог так со мной обойтись… Заставил меня разрушить мою семью… Расстаться с мужем, сыном… Вытерпеть всеобщее осуждение… – она вдруг сорвалась и отчаянно выкрикнула: – Меня ведь в глаза гулящей называли! Я думала, теперь ты свободен, немножко оправишься – и будешь только со мной… И все кругом увидят… А ты… Ты!..
Ксения сложилась пополам, икая от слез, доходя почти до рвоты – а он стоял в дверях, как дурак, и молчал. Кое в чем она, положим, была права, кто же спорит – но так уж случилось, откуда ему было знать тогда, что все так обернется… Да еще и ночь, как назло, на дворе – не выставишь же ее действительно сейчас на улицу… Хорошо, что в избе есть вторая комнатка за занавеской – вот туда он ее на ночь и определит, а утром проводит до шоссе, благо все уже сказано…
Она пришла, когда Леонид с трудом начал задремывать, – в самый глухой час ночи, когда чуть надкушенная справа луна, извечный друг убийц и любовников, уже выплыла из-за края соседской крыши и брызнула жидким серебром ему на постель. Ксения робко показалась из-за своей занавески, серебряно-обнаженная, облитая по плечам душистым медом волос; миг – и ее влажная щека уже прижималась к его лицу, звучал в ушах знакомый грудной голос: «Не отталкивай меня… Пусть это будет наша последняя ночь… Я хочу навсегда запомнить ее… Мой любимый… Не гони меня… Тебя никто не будет любить сильнее…». А он что – не мужик, что ли? Полгода платонических ухаживаний уже не раз доставляли нешуточные ночные терзания; с Никой – когда еще, да и получится ли так складно – а тут родная, можно сказать, годами проверенная женщина… Он и не думал ее отталкивать – притянул к себе с первобытной жадностью!
Она еще не проснулась, когда утром Леонид убегал на раскопки, спала, раскинувшись, розовая и особенно соблазнительная во сне. Он постоял над ней, поудивлялся: вот ведь Ксюха – зрелая, во всем подходящая ему баба, и насколько Ники красивей, а он почему-то запал на ту, худосочную и с проблемами, с которой еще неизвестно как сложится… Вечером возвращался неспокойный: уехала ли Ксения? После этой их незапланированной ночки – как теперь прогнать ее с прежней твердостью? И куда, кстати? – вечер ведь опять на дворе. А если останется – опять ночью придет, тут и гадать нечего… Так и вотрется постепенно – потом не отделаешься; бабы это умеют.
Ксения действительно оказалась в доме – приветливая, хлопотливая, улыбчивая. Будто и не было вчера между ними ужасного разговора о далекой невесте, о его жестокости, об их расставании… Топилась белая печка, прогоняя прочь избяную затхлость, на плитке аппетитно шкворчало что-то вкусное в чугунном горшочке, стол на кухоньке был нарядно накрыт, нарезан в корзинке на вышитом рушнике хлеб, лежали помытые огурцы на расписном блюде, алела яркая редиска среди свежей зелени, а знаменитое хозяйское молоко было перелито из банки в чистую глиняную крынку… В горнице на белом свежевыскобленном полу Ксения расстелила славные пестрые половички, пахло глаженым бельем, одежда была собрана со стульев и аккуратно развешена на плечиках в шкафу, занавески и скатерть радовали скромной льняной чистотой, букет ромашек и колокольчиков красовался на подоконнике… За один день его запущенная холостяцкая берлога, по опрятности сравнимая с медвежьей, превратилась в уютное семейное гнездышко с расторопной хозяйкой, не очень-то и прячущей виновато-веселую улыбку:
– Я еще на денек задержусь, ничего? Ты тут так запустил всё за эти недели, что мне в один день не разобраться… Завтра я баньку затоплю и проверну большую стирку – у тебя ведь почти ни одной чистой вещички не осталось! Да и попарюсь с тобой заодно на дорожку – когда теперь в следующий раз придется… А уж потом и поеду, когда буду за тебя спокойна… – Ксения вздохнула с грустинкой и опустила глаза.
Надо было быть уж вовсе бесчувственной скотиной, чтоб теперь не подойти к ней, не поцеловать с искренней благодарностью – а ее такие знакомые руки уж обвивались вокруг его шеи, глазищи сияли… И все-то она за день успела: выяснила, у какой хозяйки брать крупные яйца, а у какой есть сепаратор, чтоб делать жирные сливки, в каком из двух магазинов свежее булка, а где по утрам иногда выбрасывают «Любительскую»; договорилась о бесперебойной поставке укропа с петрушкой, притащила полную сумку отборной прошлогодней картошки – а он до этого только хлебом с консервами питался – и даже достала у кого-то деревенской сметаны и ослепительный кусок сливочного масла…
Весело поужинали вдвоем, балагуря, как встарь, – а про то, в какой комнате ей ночевать, разговор уж и не заходил, конечно. Когда Ксения, нахлопотавшись за день, заснула, трогательно уткнувшись носом в его плечо и, тихонько, как котенок, посапывая, он умиротворенно смотрел в дощатый потолок, по которому снова ходили серебряные тени, и думал о том, что слишком скоро уезжать ей, вроде бы, и необязательно. Пусть поживет с ним пару недель по старой памяти, похозяйничает, раз нравится… Ника ведь раньше августа не приедет – сама сказала; а ему тут что – одному одичать, что ли? Как сообщит в письме дату приезда – так он за пару дней с Ксенией и распрощается по-хорошему, без обид и слез – она ведь все понимает: вон, как по-женски деликатно ведет себя, неудобных вопросов не задает, ничего не требует… Ну, а если кто потом заинтересуется, что
