еще в прóклятом доме жили, и жена у вас бойкая такая была… Вот только имя-отчество ваше не припомню.
– Леонид Павлович… – механически представился он. – Почему – в прóклятом? Хороший был дом, крепкий… Сейчас, правда, развалился совсем – ну, да здесь многие дома теперь в руинах. Время такое…
Лёля прислонилась к высокому стеклянному холодильнику, кивнула:
– А, точно! Это ведь уже после вас было, тому лет пятнадцать, наверно, или чуть больше – ну, когда скелет там нашли…
– Что-о?! – он выпустил теплую зеленоватую бутылку с водой, и она покатилась по прилавку.
Лёля ловко подхватила ее у края:
– С вас тридцать восемь рублей, Леонид Палыч… А скелет… Ну да, там действительно труп был закопан. Баба Настя умерла когда – так внук ее оба дома унаследовал, ну и однажды в подвале что-то по хозяйству делал… Смотрит – грунт как бы просевший. Подумал – клад там, что ли? А оказалось – мертвая женщина, так-то вот. Милиции понаехало, опрашивали всех, ясное дело – да только глухо, как в танке. Она уж лет десять с лишним, говорили, пролежала – и концов не нашли… Но жить там, ясное дело, с тех пор никому не хочется…
Леонид дрожащими руками расстегнул кошелек, нашел четыре желтые десятки; точно, лучше бы не приезжал, зачем такие новости на старости лет! Они с Ксюшей, оказывается, и знать не знали, что свою любовь творят прямо над закопанным трупом – вот тебе и правда… От такой действительно и умереть недолго… А он и валидола с собой не носит – все здоровяком прикидывается…
– И что, – прошептал, еле справившись с собой, – так и не нашли, кто ту женщину… Ну…
– Какое там! – махнула рукой старуха. – Даже кто такая – и то не узнали. Здесь в округе никто не пропадал – значит, приезжая… Ни документов, ничего… Только браслет на руке нашли – участковый потом с ним весь район пешком обошел. Всем показывал, да без толку…
На прилавок с какими-то пакетами и коробками сунулась, оттесняя Леонида, толстая тетка, обдавшая его запахом хлева, и старая Лёля принялась добросовестно щелкать костяшками доисторических деревянных счётов. Браслет… Что-то было тесно связано в его сознании с такой вещью… Ах, да – браслет, украденный благородным Журавлевым, который носила его дочь Ника! Да какая теперь разница… Он уже выходил на желанный воздух, прижимая к себе покупку, но все-таки с безотчетной тревогой обернулся в дверях:
– Лёля, а вам-то показывал участковый тот браслет? Как он выглядел – помните?
Она уже была занята другим – быстро записывала что-то в растрепанной общей тетрадке, сверяясь с большим линованным листком – и потому ответила рассеянно, через плечо:
– Браслет? А, да, браслет… Как сейчас… Необычный потому что… – последовала долгая пауза, в течение которой продавщица, пожевывая губами, озадаченно переводила взгляд с тетради на лист и обратно. – Старинный какой-то… Желтый, но не золотой… А на концах эти… – Она поднесла ручку к открытому рту и начала быстро-быстро постукивать ею по своим металлическим зубам, не отрываясь от какой-то строчки. – Ну, эти, короче… Как их… Змеёвые головы…
Глава пятая
Тот самый – какой же еще…
Старый питерский двор вымощен неровно отесанным черным камнем, унылые дровяные сараи стеснительно жмутся к высокой кирпичной стене. Мощная кряжистая липа давно уже проломила себе путь к жизни, разворотив своим сильным стволом мостовую, и вольно расправила ветви в углу двора, создав там что-то вроде непроницаемого для дождя и солнца зеленого шатра. Вся она покрыта душистыми желтыми цветами, напрасно, как и многие десятилетия до сегодняшнего июньского дня, ожидающими полосатых хлопотуний-пчел, что собрали бы нектар и унесли с собой, чтобы приготовить в сотах целебный мед. Вокруг липы на палках, увенчанных деревянными лошадиными головами, возбужденно скачут несколько бедно одетых ребятишек – в коротких штанишках, поддерживаемых перекинутой через плечо лямкой на пуговице – но, по случаю летней жары, без чулок на резинках. Среди них одна девочка в коротком мятом платье – на ее голове подрагивает небольшой, съехавший набок бант. Коня на палке она только что отобрала от бритого наголо, с одной лишь непонятно зачем оставленной светлой челочкой малыша, вытирающего обиженные слезы в сторонке. Ребятня грозно размахивает игрушечными саблями, а на кого сабель не хватило – те довольствуются просто палками. У одного счастливца есть вырезанный из дерева пистолет, и он упоенно целится из него в небеса… «Ура! – кричат ленинградские дети. – Ура! Война! Бей немцев!». Что именно они кричат – на картине не написано, но зрителю нетрудно догадаться…
Изувеченный поезд стоит среди голой равнины, со всех сторон под откос в панике прыгают обезумевшие люди. На втором плане видно, как распласталась по земле нарядно одетая женщина в летней шляпке – она закрывает своим телом маленькую девочку с двумя задорными косичками. Ужас этих страдальцев легко объясним: сверху на бреющем полете несутся два черных немецких самолета – они только что сбросили бомбы на беззащитный поезд с ленинградскими беженцами и теперь поливают пулеметным огнем уцелевших при бомбежке пассажиров. На переднем плане мальчик лет шести, в котором внимательный зритель, конечно же, узнает одного из тех питерских мальчишек, что носились недавно вокруг мудрой старой липы, занеся жестяные сабли над головами невидимых врагов. Мальчик – его зовут Лёня, но до публики этого никак не донести – в недоумении склонился над парнишкой-ровесником, что лежит навзничь в серой траве. Лёня удивленно трогает тонкую черную струйку, бегущую из-под затылка своего товарища по детскому саду, и не может понять – как это: только что опрометью бежали рядом вон в те кусты, а теперь…
Опрятная деревянная горница в сибирском доме, за оледеневшим окном – будто трехголовый розовый дракон распростер крылья над низким чужим городком, дымящимся от сухого колючего мороза. Это играют с первыми лучами солнца до сладкой боли прекрасные Саяны… В горнице все тот же ленинградский мальчик – вот и упрямый хохолок на затылке в качестве опознавательного знака – среди еще нескольких печальных детей, с головой укутанных в теплые шали. Он один недоверчиво улыбается, сбрасывая с плеч опутывающий его платок и устремляясь вперед: за ним приехала мама – изможденная тень с одними пронзительно-яркими глазами, у нее едва хватает сил протянуть руки навстречу сыну…
А вот он снова в Ленинграде – уже тыловом городе, подросший на вершок, но не
