прибранной кухоньке стоял накрытый с деревенском колоритом стол (крынка молока, глиняные горшочки с соленьями, яркий рушник под караваем, чугунок с вареной картошкой), топилась идеально побеленная печь, висели по стенам золотые связки луковиц… Только краем глаза отмечая все это, Ника уже толкала дверь в комнату:
– Леонид!
– Мужа нет дома, он у аспирантов, – ответил сзади все тот же приятный голос и, помедлив, добавил: – А позвольте узнать, милочка…
– Не сметь так со мной разговаривать! – задохнулась Ника. – Имейте в виду… Не знаю, кто вы такая, но…
– Ксения, – с легкой улыбкой представилась женщина и мило предложила: – Да вы присядьте на минуточку. Вам, наверное, стоит кое-что узнать…
– Я не на минуточку присяду, а очень надолго, – все еще с вызовом, но невольно снижая тон в ответ на вежливость, отозвалась Ника и демонстративно, по-хозяйски уселась на стул у окна. – Потому что намерена дождаться Леонида и поговорить с ним, а не с вами. Про вас я и так все знаю: вы – интриганка! Крали чужие письма, писали подложные… Какой позор! Неужели вы думаете, что с вами после этого хоть один приличный человек станет разговаривать? И рекомендую вам уже начать собираться – чтобы мы с Леонидом после того, что вы сделали, не вышвырнули вас за дверь как есть!
Выплеснув первую обиду и не встретив ответной агрессии, Ника несколько удивленно рассматривала замершую у печи с прижатыми к груди руками соперницу. Женщина была старше лет на десять – но только гнев и презрение не позволили Нике признать, что Ксения намного симпатичнее ее. Эти гладкие блестящие волосы, высокая грудь, подчеркнутая облегающим платьем женственная фигура… Странная беззащитность сквозила в ее взоре, громадные, будто налитые ртутью глаза словно бы кротко вопрошали: «За что? Что я вам сделала?». И все-таки от Ники не укрылась общая туповатость ее черт, что-то непробиваемое почудилось в рисунке короткого закругленного носа, чуть выдающейся нижней губе – да и взгляд в глубине своей был пугающе-дремуч, как у заарканенной, но еще не объезженной лошади. Ника невольно поежилась – будто оказалась в одной клетке с общепризнанно безобидным, но все-таки непредсказуемым зверем.
– Я теперь поняла: вы, наверное, Вероника? Но напрасно вы возводите на меня такие ужасные обвинения… – тихо заговорила Ксения. – Хотя я, пожалуй, понимаю, что вы имеете в виду… Да, меня с Леонидом связывают долгие, почти родственные отношения… Не хочу скрывать – я действительно без приглашения приехала сюда, когда мне вдруг показалось, что между нами пробежала… черная кошка…
Изнутри накатило – как бездна поднялась: «Ей что – только недавно показалось?! Значит, раньше, когда Леня ухаживал, он одновременно… любил… и эту… Иначе она давно бы уже все поняла…».
– …и у нас состоялся серьезный разговор, – спокойно продолжала та. – Нелегкий разговор, надо сказать… Да, Леонид Павлович рассказал мне про свое увлечение молодой женщиной, Вероникой… О своем сделанном под влиянием момента предложении… Я хотела немедленно уехать, но он удерживал… Говорил, что не может предать столько лет глубокой любви, что ему трудно, он на распутье… Просил поддержки… Моя гордость была, как вы понимаете, серьезно ранена, я ни за что не хотела оставаться в этом доме… Но поддалась на уговоры, видя, как он мечется, разрывается… Ведь мы были близки двенадцать лет – такое со счетов просто так не сбросить, согласитесь! Я поставила условие: ваша переписка должна прекратиться, я не смогу вынести двойственного положения… Он, конечно, боролся с собой, все это не в один день получилось… И… вот что… Да, действительно, должна вам признаться… То письмо, которое вы, должно быть, получили… Ведь вы же получили письмо, да? Ну, в общем, он не сам писал его – мы писали вместе… Если точнее, я диктовала… Да… Просто он не знал, как лучше объяснить… Я и отправила – из райцентра, когда ездила на рынок – чтобы скорей дошло… Ну, да, да: если считать это подложным письмом, то, конечно… В каком-то смысле… Но Ленчик… То есть, Леонид Павлович… испытал колоссальное облегчение… Как после кризиса болезни… Так что я даже не знаю – как вам теперь объясняться с ним – и надо ли объясняться… Может быть, его следует просто пощадить… По человечески…
Ника на миг прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, увидела, что вокруг разом потускнели краски – перед ней все как вылиняло: бледным показался и огонь в печи, и вышивка на тканом полотенце, и веселые маки на темно-синих прихватках… Вот она, непросчитанная возможность: все так просто, достоверно и человечно… Нет, она не в силах увидеть его сейчас… Выслушивать жалкие объяснения… Что тут можно сказать… Жив – и слава Богу… Надо идти… Куда-нибудь… Господи, как зуб болит… Какая усталость…
И, наверное, она встала и пошла бы – туда, в дождь, в ночь – только уголки губ Ксении непроизвольно дрогнули с выражением злорадного удовлетворения, тотчас исчезнувшем, – но это решило дело. Ника твердо вскинула голову:
– Даже если все так, как вы говорите, я все равно предпочитаю услышать это от самого Леонида, – она жестко взглянула женщине прямо в лицо: – И не пытайтесь меня отговаривать!
Тут за окном грянул неистовый собачий лай, означавший, конечно, что по улице идет человек.
– А вот и он! – почти с облегчением вскрикнула Ника, отводя рукой оконную занавеску и силясь вглядеться в дождливый мрак.
И в этот момент наступил конец света.
Глава шестая
Но не для всех…
Ее первым заработком стали не деньги, а немецкая «вечка». У Ленки Сенькиной, главной и записной двоечницы, отметки за последние недели и вовсе стали такими, что показать их родителям означало, скорей всего, быть битой сначала мамой об стенку, а потом папой ремнем по попе. Во всяком случае, каждый раз, когда дневник случайно попадался им на глаза, они именно так и поступали. Поэтому Ленка – крупная, красивая девочка, похожая на трофейную куклу, но отнюдь не с фарфоровой, а железобетонной головой – дневник дома надежно прятала. Уже больше трех недель классная настойчиво интересовалась, почему нет подписи родителей и, наконец, поставила вопрос ребром: в понедельник либо подпись, либо сами родители. Лена впала в нехарактерное для нее состояние раздумья – а за соседней партой прилежная Ксюша что-то увлеченно рисовала карандашом на промокашке. Сенькина рассеяно глянула – и сердце ее подпрыгнуло: вся промокашка
