пожалуй, и не при последнем, что двор зарос бурьяном и кустарником, а на ржавой крыше, в увенчавшем главную трубу пышном гнезде, стоят два торжественных аиста. Улица в деревне осталась одна – центральная, давно утратившая асфальт, а от нее кое-где ответвлялись полузаросшие тропы. Кусты королевской сирени, окружавшие их дом (приехав в том году, Ксюха уже не застала ее цветения, а он запомнил одуряющий запах тяжелых и фиолетовых, как спелые виноградные кисти, огромных гроздьев, ломившихся в окна), теперь разрослись, превратившись почти в деревья. Леонид не желал признаваться себе в том, как страшно устал, как уже почти готов был пожалеть об этой странной, и что ни говори, а трудной в его лета поездке. Только теперь ему пришла в голову мысль настолько простая, что он поразился – как он раньше об этом не подумал: что теперь делать? Хорошо, сейчас он дойдет до той сирени, посмотрит на не раз являвшийся в воспоминаниях эдаким кораблем спасения старый дом, от которого, в лучшем случае, осталась куча бревен – а дальше что? Обратно через поле и рощу к шоссе – те же четыре километра?! Да он же может попросту не дойти! А когда будет – и будет ли сегодня вообще – обратный автобус? Господи, во что он ввязался? Зачем?! «Вот то-то и оно, – оживился присмиревший было внутренний собеседник. – Вот и оправдаешь ты предсказание под той стрелкой – помрешь тут на куче соломы, только правды не добудешь: чай, не Иван-Царевич». Леонид даже не нашелся, чем отругнуться. Ведь и правда, собираясь сюда, он смутно представлял себе какую-нибудь добрую опрятную бабушку, вроде той, что снабжала их когда-то молоком, у которой он остановится на ночь, и раним утром, глядя в солнечную даль на тяжелую тушу кургана, будет неторопливо пить утренний чай с травами и умиленно вспоминать Ксению… «Какие тебе бабушки, мой юный друг? – глумился голос. – Они все вымерли давно и поголовно, дети их чуть позже спились – и к ним, а внуки, кому охота было жизнь спасти, по городам уже лет двадцать как разъехались! Если здесь и найдется кто живой – так только дачники из того же Питера! Так они тебя и пустили, держи карман шире!». «Но уж на дом-то я в любом случае посмотрю!» – возмутился Леонид и, ступая, как умел, широко и уверенно, направился к сиреневой чаще.
Насчет кучи бревен – это он чуток погорячился: дом стоял на своем месте. Только был он уже не зеленый с белым, а выгоревший серый, будто поседел от старости. Крыша рухнула внутрь, двери перекосились, крыльцо исчезло, окна, хоть и сохранившие зачем-то несколько мутных стекол в облезлых рамах, все равно выглядели забитыми наглухо… «А чего ты ждал-то? – поинтересовались изнутри. – Что кругом запустение – а здесь тебе сказочный терем стоит?». Леонид не испытывал даже разочарования – только досаду: и впрямь дурак старый! Не раз ведь уже сказано, даже стихи придуманы – как там… Та-та-тá-та, та-та-тá-та… Ага… «По несчастью или к счастью/ Истина проста:/ Никогда не возвращайся/ В прежние места…». Написал этот, как его… Смешная фамилия и ужасный конец[3]… Но раз уж бес попутал вернуться, то надо было по-скорому выбираться, пока хоть какой транспорт ходил!
Леонид сообразил, что единственное место, где можно узнать что-то путное в деревне – это сельский магазин с вездесущей и всезнающей продавщицей, да и бутылочку воды в дорогу купить не мешало… И правда – в том же самом кирпичном домишке с большими стеклянными окнами, чуть ли не под той же самой навеки выгоревшей и так оставшейся вывеской, что и двадцать восемь лет назад, располагался райповский магазин – и даже немножко страшно было переступить его порог. А ну как случится то, что не раз мнилось на раскопках: шаг – и ты в другом временном пласте! Он почти готов был увидеть пустые холодильники с пирамидками кулинарного жира в бело-голубых пачках, сиротливую кучку пожелтевших огурцов, суровый ряд пол-литровых банок с бурым томатным соусом… Но нет, машина времени на этот раз не сработала, все оказалось как везде: пестрое изобилие синтетических, заведомо опасных для здоровья продуктов. Кстати, вот вопрос: как он теперь без жены питаться будет? Она-то знала, где что покупать, что можно есть, что нельзя, да как приготовить… Сейчас была бы здесь – уверенно бы пошла к нужной полке, посмотрела, положила, махнула продавщице – можно вас? – где тут состав продукта написан, покажите-ка – а он бы только шел себе и шел сзади с корзинкой… Но минеральную воду отыскал сразу, именно ту, что с Ксюшей всегда пили – вот чудеса! – и гордо понес бутылку к прилавку с кассой, за которой стояла бабулька в белом халате. Желая сразу наладить с туземкой добрые отношения, Леонид широко улыбнулся, сверкнув новехонькими зубами цвета слоновой кости («Не вздумай сделать белоснежные – сразу будет видно, что протезы», – тотчас с нежностью вспомнил Ксюхино наставление).
– Здравствуйте! – сказал ей приветливо. – Как все тут у вас изменилось… Почти тридцать лет здесь не был… Что же это с деревней-то вашей стало, а?
«Н-да, вопрос по существу. И, главное, оригинальный», – встрял невидимый дружок.
– Что и со всеми, – спокойно ответила старуха и, прищурившись, длинно посмотрела на Леонида: – Почти тридцать, говорите? Так из археологов, наверно? То-то я вижу – лицо знакомое.
Он приосанился: вот ведь, почти не изменился, посторонние люди столько лет спустя узнают!
– Время-то, конечно, никого не красит, – продолжала она, – а только глаз у меня наметанный, да и памятью Бог не обидел: раз увидела – и навсегда! По общему облику любого узнаю, как бы ни постарел человек… А вы-то сами меня что – забыли? Я ведь здесь и тогда работала, и раньше еще… Лёлька-гордячка, вспоминаете?
Лёлька? Он мысленно охнул: пышная красотка лет сорока пяти, с пунцовыми губами и в золотых кудрях, за которой совершенно бесплодно увивалась колхозная пьянь, почему и прозвали мужики тетку Лёлю гордячкой… Вот эта заплывшая, складчатая, криворукая, остро напоминающая старого бульдога, с клоком будто драного поролона на голове древняя бабка – та самая красавица, будто сбежавшая с картины Рубенса? А ведь она моложе него… Да что же это… Как же…
– Вот и я говорю – что с нами время делает, – перехватив его взгляд, вздохнула Лёля. – Теперь я вспомнила – вы точно раскопками тогда руководили,
