Мужчины одобрительно засмеялись. Женщины, сидевшие рядом со мной за ширмой, молчали. Я чувствовала взгляды, полные неодобрения и презрения. Женщины метали их в мою спину, словно кинжалы. Я открыла глаза, посмотрела направо и увидела, что Цзе смотрит в щелочку в ширме, и ее ротик сложился так, словно она хотела удивленно воскликнуть. Наверняка мой муж страшен и уродлив.
— Многие из вас пришли сегодня ко мне в гости, но не видели мою дочь, — продолжил мой отец, — но здесь также присутствуют все мои родственники, а они знают Пион с самого ее рождения. — Затем он обратился к моему будущему мужу, открыто признав: — Я не сомневаюсь в том, что она будет тебе хорошей женой... но есть одна помеха. Все дело в ее имени. Ее тоже зовут Пион, как и твою мать*.
Отец оглядел присутствовавших мужчин, но он обращался к нам, сидящим за ширмой.
— С этих пор мы будем называть мою дочь Тун, что значит «такая же», поскольку она так похожа на твою мать, мой юный друг.
Я покачала головой, не в силах поверить в это. Папа только что навсегда поменял мое имя. Теперь меня звали просто Тун — такая же — в честь моей свекрови, которую я никогда не видела. Но она будет повелевать мной, пока не умрет. Отец сделал это, даже не спросив и не предупредив меня. Мой поэт был прав. Я буду вспоминать о трех прекрасных ночах всю жизнь, и эти воспоминания будут поддерживать меня. Но эта ночь еще не подошла к концу, и я не собиралась сдаваться во власть отчаяния.
— Этой ночью мы будем праздновать, — объявил мой отец. Он сделал знак рукой в сторону ширмы, за которой сидели женщины. Пришли служанки, чтобы проводить нас в зал Цветущего Лотоса. Я оперлась на руку
Ивы, думая, что она отведет меня в мою комнату, но тут ко мне подошла мама.
— Этот вечер для тебя особенный, — сказала она, но красота ее слов не смогла скрыть гнев, который слышался в голосе. — Ива, позволь, я сама отведу дочь в ее комнату.
Служанка отпустила меня, и мама взяла мою руку. Я не знаю, как ей удавалось казаться такой нежной и прекрасной, в то время как ее пальцы терзали мою плоть сквозь шелковую ткань туники. Женщины расступились, чтобы хозяйка усадьбы семьи Чэнь отвела свою единственную дочь в женские покои. Они последовали за нами, спокойные, словно ленты, которые развеваются на ветру. Они не знали, что я сделала, но, очевидно, я была там, где мне не следовало быть, потому что все они могли видеть, что мои ступни — потайная часть женского тела — были запачканы.
Не могу сказать, почему я обернулась, но я сделала это и увидела, что маленькая Цзе идет рядом с Ракитой. Уголки рта моей сестры едва заметно поднялись вверх, свидетельствуя о самодовольной радости победы, но Цзе была слишком мала и простодушна, чтобы скрывать свои чувства. Ее лицо покраснело, губы плотно сжались, а движения были неуклюжи, словно она едва сдерживала гнев. Я не понимала, что случилось.
Мы подошли к залу Цветущего Лотоса. Мама остановилась на минуту, чтобы сказать гостьям, чтобы они отдыхали и что она вернется через несколько минут. Затем, ни слова не говоря, она провела меня в мою комнату в покоях Незамужних Девушек, открыла дверь и легонько втолкнула меня внутрь. Когда она закрыла ее, я услышала нечто такое, чего никогда не слышала раньше. Это был скрежет металла. Я попыталась открыть дверь, чтобы посмотреть, что она сделала, и только тогда поняла, что мама впервые использовала один из ее ключей, чтобы запереть меня.
Мама злилась на меня, но ее гнев не мог изменить слова, которые мой поэт прошептал мне на ухо, или ощущения, запечатленные на моей коже, где он касался меня пионом. Я вытащила веточку ивы, что он дал мне, и погладила ею щеку. Затем положила ее в ящик комода. Я сняла туфли с влажных ступней и перевязала их чистой тканью. Из моего окна я не могла видеть небесный мост, соединяющий Ткачиху и Пастуха, но я по-прежнему ощущала на волосах и коже запах шиповника.
Закрытые двери, открытое сердце
Мама никогда не спрашивала меня, почему мои туфли, юбка и чулки были влажными и запачканными грязью. Служанка унесла мои вещи, но так и не принесла их. Меня не выпускали из комнаты. Проведя несколько недель в заточении, я начала задумываться о том, что меня окружало. Но сначала я просто грустила, сидя в комнате, и горевала о том, что мне не с кем поговорить. Даже Иве нельзя было приходить ко мне. Она только приносила мне еду и воду для умывания.
Я часами сидела у окна, но могла видеть только маленький кусочек неба и внутреннего дворика. Я листала мои копии «Пионовой беседки» и долго раздумывала над сценой «Прерванный сон», пытаясь понять, чем Линян и Мэнмэй занимались в каменном гроте. Мысли о незнакомце не покидали меня ни на минуту. Чувства, которые переполняли грудь, лишили меня аппетита. Мне казалось, что в голове у меня совершенно пусто. Я постоянно размышляла о том, сумею ли я скрыть свои чувства, когда мне будет позволено выйти из комнаты.
Однажды утром во время моего заточения Ива открыла дверь, тихо вошла в комнату и поставила на пол завтрак: чай и миску рисовой каши. Я скучала по ней. Мне не хватало ее заботы: ведь она причесывала мне волосы, мыла и бинтовала мои ноги, развлекала меня своей болтовней. В эти дни она всегда молчала, когда приносила еду, но теперь улыбалась с таким выражением, какого я никогда не замечала за ней раньше.
Она налила мне чай и села рядом на колени. Ива ждала от меня вопроса.
— Расскажи мне, что случилось? — спросила я, ожидая услышать, что моя мать решила выпустить меня или что она разрешила Иве оставаться у меня в комнате, как раньше.
— Когда хозяин Чэнь попросил меня сыграть роль Благоуханной Весны, я сразу согласилась, потому что надеялась, что кто-нибудь из мужчин увидит меня и попросит твоего отца продать меня, чтобы я стала его наложницей, — ответила она, и ее глаза радостно засияли. — Вчера вечером ему поступило такое предложение, и он согласился. Сегодня днем я уезжаю.
У меня было такое чувство, будто Ива дала мне пощечину. Даже если бы я гадала десять тысяч лет, я бы не додумалась до такого.
— Но ты принадлежишь мне!
— Видишь ли, до вчерашнего дня я была собственностью твоего отца. С сегодняшнего дня я принадлежу хозяину Цюнь.
Она улыбнулось, и это просто взбесило меня.
— Ты не можешь уехать. Ты же не хочешь этого!
Она не ответила, и я поняла, что на самом деле она ждет этого с нетерпением. Но как же так? Ведь она была моей служанкой и подругой. Я никогда не думала о том, откуда она пришла и как так получилось, что она стала моей служанкой, но всегда верила, что она принадлежит мне. Она была такой же частью моей жизни, как ночной горшок, как сон или пробуждение. Ночью Ива спала у моих ног. Она была первым человеком, которого я видела утром. Она зажигала огонь в жаровне еще до того, как я открывала глаза, и приносила теплую воду, чтобы искупать меня. Я была уверена, что она переедет вместе со мной в дом моего мужа. Она должна была заботиться обо мне, когда я забеременею и рожу сыновей. Мы с ней были приблизительно одного возраста, и я думала, что мы будем неразлучны до смерти.
