Ночью, когда свет луны, проникающей сквозь бамбуковые листья, падал на шелковое белье моей постели, я погружалась в мрачные мысли. Иногда я вставала, перешагивала через Шао и подходила к комоду, где хранила ветку ивы, которую дал мне мой поэт в последний вечер, проведенный вместе. Проходили недели, листья один за другим опадали, и наконец у меня не осталось ничего, кроме голого прутика. Мое бедное сердце промокло от слез.
Со временем я научилась лучше играть на цитре, запомнила все правила и полюбила вышивание. Спустя два месяца после начала моего заточения Третья тетя объявила: «Ты готова к тому, чтобы сделать туфли для своей свекрови».
Каждая невеста вышивает туфли в знак почтения к будущим родственникам, и я многие годы страшилась этого, зная, что вышивка сразу выдаст свекрови все мои недостатки. Теперь мне было еще страшнее. Да, я многому научилась и уже не опозорю себя и свою семью своими неумелыми стежками, но я ничего не чувствовала к этой женщине и не хотела доставить ей удовольствие. Я пыталась представить, что шью туфли для матери моего поэта. Что еще я могла сделать, чтобы защитить себя? Ведь мое положение было совершенно безнадежно... Мою свекровь звали так же, как меня — Пион, — и потому я решила использовать одноименный узор. Его было сложнее всего нарисовать или вышить. Каждый лепесток и листок требовали многих часов работы, и через месяц туфли были готовы. Я взяла в руки пару туфель и показала их Третьей тете.
— Само совершенство! — воскликнула она. И это были не просто слова. Я не использовала вместо ниток свои волосы, как это делала она, чтобы рисунок стал более воздушным, но туфли были хороши со всех сторон. — Можешь завернуть их.
В девятый день девятого месяца мы чтим память Пурпурной девы*. Ее свекровь очень дурно обращалась с ней и заставляла каждый день чистить уборную, и в конце концов девушка повесилась в ней. В этот самый день дверь в мою комнату открылась, и в нее вошла моя мать. Я низко поклонилась, чтобы выразить свое почтение, а затем выпрямилась, сжав перед собой руки и опустив глаза.
— Вааа! Ты выглядишь... — Удивление в ее голосе заставило меня взглянуть на нее. Должно быть, она рассердилась на меня, потому что ее лицо болезненно исказилось. Но она в совершенстве овладела искусством скрывать свои чувства, и вскоре оно приняло безмятежное выражение. — Прибыли последние подарки от будущих родственников. Наверное, тебе хочется посмотреть на них, прежде чем их уберут. Я надеюсь, что ты...
— Не беспокойся, мама. Я изменилась.
— Я вижу, — ответила она, но я не уловила в ее голосе радости. Скорее, в ее тоне слышалось беспокойство. — Пойдем, посмотришь на подарки. А потом я хочу, чтобы ты присоединилась к нам за завтраком.
Я вышла из комнаты, натянувшись, как струна, на которую, словно бусины, были нанизаны мои чувства: одиночество, отчаяние и непоколебимая любовь к моему поэту. Я уже научилась изливать свое горе в беззвучных вздохах.
Я на почтительном расстоянии последовала за матерью в покои для сидения. Подарки — часть выкупа за невесту — принесли в наш дом в лакированных ящиках, похожих на стеклянные гробы. Моя семья получила обычные подарки: шелка и парчу, золото и драгоценности, фарфоровую и керамическую посуду, пирожные и клепки, бутылки с вином и жареную свинину. Некоторые из этих вещей предназначались мне, другие останутся в сундуках моего отца. Моим дядям прислали большие связки серебра. Это было осязаемое свидетельство того, что моя свадьба состоится — и очень скоро. Я сжала пальцами переносицу, чтобы не заплакать. Когда мне удалось совладать с эмоциями, я изобразила на лице довольную улыбку. Меня выпустили из комнаты, и мама будет строго следить за тем, чтобы я вела себя безупречно. Мне нужно быть настороже.
Мой взгляд упал на сверток, упакованный в красный шелк. Я вопросительно посмотрела на мать, и она кивнула в знак разрешения. Я развернула мягкие складки. Внутри находилось издание «Пионовой беседки». Два тома. Это был единственный экземпляр, которого у меня не было, — произведение было опубликовано в типографии, принадлежащей самому Тан Сяньцзу. Я взяла в руки записку, приложенную к подарку. «Дорогая Тун, я с нетерпением жду того, как мы будем засиживаться допоздна вечерами, попивая чай и беседуя об опере». Внизу была подпись моей будущей невестки. Она уже жила в доме семьи У. Все подарки, составляющие выкуп за невесту, были прекрасны, но этот подарок подсказал мне, что в женских покоях семьи У найдется по крайней мере один человек, с которым я смогу подружиться.
— Можно мне взять это? — спросила я у матери.
Она нахмурилась, и я подумала, что она мне откажет.
— Отнеси книги в комнату, а затем сразу же отправляйся в Весеннюю беседку. Тебе нужно поесть.
Я прижала их к своей груди и медленно побрела к своей комнате. Там я положила их на кровать. Затем, повинуясь приказу матери, я направилась в Весеннюю беседку.
Я сидела взаперти два месяца и теперь смотрела на комнату и тех, кто в ней присутствовал, новыми глазами. Как обычно, я чувствовала кипящее напряжение между моими тетями, кузинами, матерью и теми женщинами и девушками, кого не было среди нас сегодня утром, — наложницами и их дочерьми. Но меня так долго не было среди них, что я видела и ощущала и подводное течение, которого не замечала раньше. Каждая женщина должна забеременеть за свою жизнь хотя бы десять раз. Но женщины в усадьбе семьи Чэнь беременели с трудом, а когда им это удавалось, они никак не могли родить сына. Неспособность родить сына довлела над ними. Наложницы должны были спасти нашу умирающую семейную линию, но, несмотря на то что мы кормили, одевали их и давали им приют, ни одна из них не родила мальчика. Им не было позволено завтракать вместе с нами, но тем не менее они все равно были рядом с нами.
Мои сестры стали относиться ко мне по-другому. Ракита, виновная в том, что меня заточили в комнате, предложила мне попробовать клецки и даже положила их мне на тарелку своими палочками. Лотос налила мне чаю и настояла на том, чтобы я попробовала рисовую кашу из ее миски, которую она приправила соленой рыбой и моллюсками. Мои тети подошли к нашему столу и, улыбаясь, приветствовали меня и попросили меня поесть хорошенько. Но я не съела ни кусочка. Я не прикоснулась даже к пельменям с начинкой из сладких бобов, которые Шао принесла мне со стола моей матери.
Когда завтрак закончился, мы направились в зал Цветущего Лотоса. Женщины разбились на маленькие группки: кто-то занимался вышивкой, кто-то рисованием и каллиграфией, кто-то читал стихи. Появились наложницы: они целовали меня, предлагали угощение и щипали за щеки, чтобы они порозовели. Только две наложницы моего дедушки были еще живы, но они уже были совсем старыми. Пудра на их лицах только подчеркивала морщины. Украшения в волосах не делали их моложе, напротив, из-за них седые волосы становились заметнее. Их талии расплылись. И только их ступни были такими же маленькими и прекрасными, как в те ночи, когда мой дедушка освобождал свой ум, сжимая в руках эти крошечные ножки.
