Читаем без скачивания Я — начальник, ты — дурак - Александр Щелоков

Генерал Жданов сумел раньше других познакомиться с новым танком и потому решил представить его офицерам сам.

Поднявшись на платформу, командарм сбросил на руки порученцу шинель и остался в танковом комбинезоне. Потом он вспрыгнул на броню и протиснулся в люк. Снял генеральскую папаху, натянул поданный ему шлемофон и поднял руку:

— Делаю сам!

Все смотрели, что же будет дальше, поскольку, что должно быть дальше, знали все.

Сорокатонный танк, выхоложенный сорокаградусным морозом, являл собой стальной айсберг. Чтобы оживить звенящую морозную глыбу, танкистам в Забайкалье на старых машинах приходилось часами отогревать двигатель, разжижать загустевшую до асфальтовой твердости смазку. Трудно поверить тому, кто не видел это своими глазами, но в сорокаградусный мороз зажженная спичка, попав в ведро с бензином, мгновенно гаснет, будто ее макнули в обычную воду. Поэтому в тех условиях привести в боевую готовность армаду танковой армии удавалось не вдруг.

При объявлении боевой тревоги зимой в полках для прогрева машин пускалось в ход все, что давало и сберегало тепло. Шипели паяльные лампы. Чадили самодельные печурки, сделанные умельцами из старых железных бочек. Над машинами натягивали брезенты, чтобы ветер не выдувал с трудом добытое тепло. Бежали минуты, часы… Лица танкистов чернели от копоти, а двигатели упрямо не собирались оживать…

Поэтому за генералом, занявшим место механика-водителя, все следили со вниманием и недоверием. Уж кто-кто, а Жданов знал, сколько трудов стоило завести танк на морозе. И если он сам сел за рычаги, то, значит, надеется запустить непрогретый двигатель. А если запустит — это будет нечто грандиозное.

И грандиозное произошло. Минуло всего несколько минут, а генерал нажал на стартер. Двигатель свирепо заурчал, потом вдруг разом, подхватив нагрузку, взревел что было силы.

Командарм пошевелил рычагами. Танк, будто нащупывая дорогу, осторожно тронулся с места. Траки напружились, заскрипели. Качнув носом, машина удивительно легко для своей грузности вошла на аппарель. Железнодорожная платформа, освободившись от многотонной тяжести, дрогнула, закачалась, приподнялась на рессорах…

Выкатившись на разгрузочную площадку, танк остановился. Подтянувшись на руках, генерал рывком выбросил тело из люка. Сбив шлемофон на затылок, широко улыбнулся и сказал:

— Машина отличная. У комдивов и командиров полков экзамены приму сам.

Не знаю, какое слово было наиболее употребительным в лексиконе командарма, но слово «сам» он произносил нередко. В офицерской среде его так и звали — сам.

Самого боялись. Но не той боязнью, которую порождает нежеланная встреча с грубым, невыдержанным человеком, а, если так можно сказать, боялись совестливо. Генерал жестко требовал компетентности, твердых знаний, уверенных навыков. И уронить себя перед ним, перед его строгим взглядом не хотел никто.

О том, что сам умеет делать буквально все, что должны делать его подчиненные, в шестой гвардейской танковой ходили легенды. Одна из них была медицинской.

После войны, когда началась демобилизация, в среде офицеров возникало немало коллизий. Кому-то приходилось уходить в запас, хотя очень хотелось продолжать службу. Другие старались вернуться к мирным делам, а им предлагали навсегда связать судьбу с армией. Во многих случаях высшей инстанцией при рассмотрении апелляций становился сам командарм.

Однажды к нему с жалобой на медиков обратился некий майор. Он жаловался на нездоровье, а врачи признавали его здоровым.

— Хорошо, — сказал командарм. — Соберем консилиум.

По его приказанию в штаб прибыли медики. Жданов принял их в своем кабинете.

— Я пригласил вас, товарищи, на консилиум. Майор такой-то, — генерал назвал фамилию, — считает, что ему неверно поставлен диагноз. По его мнению, он болен, а его признали годным к строевой службе без всяких ограничений. Жалоба, если она обоснованна, очень серьезна. За неправильным диагнозом либо бездушие врача, либо его профессиональная непригодность. Потому все присутствующие здесь выслушают пациента и напишут свой диагноз. Потом мы сравним записи и придем к общему мнению. Я тоже осмотрю майора и также напишу свой диагноз. Вас такой порядок устроит?

— Вполне, — за всех ответил начальник медицинской службы армии.

Жданов открыл шкаф, достал из него белый халат и облачился, как подобает врачу. Достал из ящика старенький стетоскоп — трубочку для выслушивания больных.

Врачи смотрели на командарма, не скрывая удивления. А тот приказал майору:

— Разденьтесь до пояса.

Жданов первым долго и внимательно выслушивал офицера. Просил дышать и не дышать. Предложил присесть несколько раз и снова слушал.

Врачи с интересом наблюдали, как генерал стальных дивизий занимался делом, которое доступно лишь посвященным в тайны Эскулапа.

Окончив осмотр, Жданов сел за стол и что-то записал на листке, который тут же перевернул, чтобы закрыть написанное.

Затем осматривать майора принялся начальник медслужбы. Немолодой полковник в солидном весе, судя по всему, не занимался врачеванием уже давно. Чувствовал он себя не очень ловко, сопел, хмурился. Однако с делом справился скоро. Затем с профессиональной ловкостью совладал с бумажной работой. Два росчерка, и диагноз был готов. Не читая, Жданов положил его рядом со своим.

Подобную операцию проделали остальные — майор, заведующий отделением госпиталя и капитан-терапевт.

Собрав записки, Жданов разложил их веером.

— Читаю с последней. Итак, недостаточность митрального клапана. Шумы… Недостаточность… Недостаточность…

Затем генерал взял лист со своей записью и протянул, полковнику:

— Читайте.

— Недостаточность митрального клапана, — сообщил полковник и, не скрывая удивления, воззрился на командующего. Тот, не обращая внимания на изумление врачей, вынул из стола медицинскую книжку майора.

— Как видите, консилиум был практически не нужен. Все пришли к единому мнению самостоятельно. Но вот как согласовать наш диагноз с записью в медицинской книжке? Вот… «Практически здоров. Неограниченно годен к строевой службе». Здесь ваша подпись, товарищ майор, и ваша, товарищ капитан…

Понимая, что командующий начинает ставить служебный диагноз их профессиональным качествам, оба офицера поднялись и вытянули руки по швам…

Я никогда не читал биографию Жданова. Не знаю, учился ли он в медицинском учебном заведении или нет. Но факт остается фактом — генерал разбирался в танках и людях, понимал, насколько исправны моторы и сердца.

Командир танкового полка с некоторого времени перестал приносить жене часть получки. Жена поинтересовалась, куда уходят деньги. Полковник изобразил крайнюю степень смущения. «Стыдно признаваться, Машенька, но мои солдаты потеряли танк. Теперь за пропажу удерживают с меня».

Жена страшно расстроилась и пошла искать справедливость к командиру дивизии. Тот выслушал и закачал головой: «Случай тяжелый, но я постараюсь вам помочь». В тот же день генерал вызвал полковника к себе.

«Ну, братец, ты обнаглел! Тысячу рублей в месяц за один танк. Я выше тебя званием и должностью, но жене говорю, что с меня за два танка в месяц берут по пятьсот. Так что будь добр, сообщи своей, что я сократил с тебя удержания вдвое».

ОГОНЬ НА СЕБЯ

Есть в артиллерии понятие «стреляющий». Это не воинское звание, не должность. Стреляющим может быть и солдат-разведчик, и сержант-вычислитель, правда, чаще на этом месте оказываются офицеры — командиры взводов, батарей, дивизионов и даже полков. Но кто бы ни был стреляющим — его команды обязательны для огневиков, стоящих у боевых орудий, и потому в руках этого человека оказывается вся ударная сила артиллерийских стволов.

Нелегко бывает принять на себя права и ответственность стреляющего. Я слыхал не раз и не два, как от волнения становились хрипатыми звонкие голоса лейтенантов в момент, когда они подавали команду «Стрелять батарее!» и тем самым брали ответственность стреляющих на себя. И, наоборот, видел, как молодели, оживали полковники с седыми висками, едва произносили слова той же команды.

Не каждому по плечу быть стреляющим. Никакие тренировки и обучение не в состоянии исправить слабости характера — робость, неуверенность, склонность к колебаниям. Только людям с «военной косточкой» ответственность, падающая на плечи, добавляет ощущение радостной силы, укрепляет уверенность и спокойствие.

Учился я в академии вместе с Героем Советского Союза Николаем Калуцким. В одном из боев за Вислой он управлял огнем гаубичного дивизиона. Фашисты окружили наблюдательный пункт. И тогда Калуцкий — стреляющий — вызвал огонь на себя.

Тяжелый стон, пропоровший воздух, обрушился на высоту, где окопались наблюдатели, смял, разметал все вокруг.

Лишь на другой день в земле, перепаханной огнем, засеянной металлом смерти, нашли стреляющего. К счастью, он был жив.