Читаем без скачивания Тело в плюще - Кэтрин Пейдж

Макс Гоулд повернулся и посмотрел в зал. Рэчел улыбалась брату. До прошлой осени он думал, что никогда после выступления не увидит в этой комнате другой улыбки, но потом все изменилось. Она сидела рядом с Рэчел. Не надо даже переводить взгляд. Она тоже улыбалась, и Макс вдруг ощутил укол вины — выражение ее лица значило для него намного больше. Улыбка Прин. Впрочем, про себя он называл ее Хелен, предпочитая имя прозвищу. Такой красивой девушки он еще не видел — ни на портрете в галерее, ни в музее, ни на экране, ни на сцене. А уж красавиц в Нью-Йорке хоть отбавляй. Некоторые из них подходили к нему, привлеченные неотразимым сочетанием большого таланта и впечатляющей внешности. Рэчел подшучивала над его поклонницами и говорила, что он сам провоцирует их, копируя облик композиторов-романтиков прошлого, особенно Шопена. Темные кудри были чуть длиннее, чем хотелось бы мистеру Гоулду, но на их защиту неизменно вставала миссис Гоулд, покупавшая сыну приталенные бархатные пиджаки и шелковые кремовые рубашки для зимних концертов и отступая таким образом от традиционных смокингов, которые он носил весь оставшийся год.

Хелен. Музыкальное имя, хотя она и клялась, что не отличает Бетховена от Бартока. Это признание в собственном невежестве показалось ему милым и трогательным, как и желание узнать больше, хотя он и не сомневался, что она бывала и в опере, и на концертах. У ее семьи были сезонные билеты буквально на все, включая ложу в «Метрополитене». В Бостоне Макс и Прин ходили на концерты — часто с Рэчел, — но вечера проводили в его комнате в Данстер-хаусе, вместе слушая записи. У нее оказался хороший слух, а ее энтузиазм действовал на него, как наркотик. Давно знакомые пьесы в ее присутствии обретали вдруг новое звучание. Ко Дню благодарения он уже был по уши влюблен. Она стала частью его — как инструменты, на которых он играл, — и фундаментом его музыки. Чудо, что такая девушка ответила ему взаимностью.

Рождественские каникулы обернулись бурной чередой вечеринок; весь город — от елки в Рокфеллер-центре до веночков вокруг статуй львов возле публичной библиотеки — украсился только ради них. Она хотела, чтобы он поехал с ее семьей в Аспен, где у них был свой дом, но его удерживала концертная программа. Она сказала, что не поедет без него, но он настоял на обратном, чувствуя себя благородным рыцарем. И вот пришел февраль, месяц влюбленных. Макс заказал столик в «Ритце» на четырнадцатое число и купил медальон в форме сердечка в антикварном магазине на Гарвард-сквер, поменяв цепочку на тонкую черную атласную ленту. То, что и нужно, для его Олимпии, его божественной любовницы. Ленточка куда романтичнее.

Он сел между двумя женщинами, решив, что уделит побольше времени Рэчел. Сестра ничего не говорила, но Макс знал, что она рассчитывает на него, и что ей не терпится поскорее вырваться из Пелэма на свободу. Как было бы хорошо, если бы она познакомилась с кем-то. К сожалению, его попытки предпринять что-то в этом отношении натолкнулись на вежливое, но твердое сопротивление. Рэчел заявила, что при необходимости найдет мужчину и без помощи младшего брата, о чем его и известит. Время от времени она встречалась с кем-то, с каким-то парнем из Массачусетского технологического института, но эта часть ее жизни существовала отдельно, тогда как он не мог не включать Хелен во все, что они делали, и говорил только о ней, когда они расставались.

Привлекательная блондинка подошла к ним, держа под руку симпатичного молодого человека.

— Рэчел, Прин, позвольте познакомить вас с Эндрю Скоттом. Он провел последний семестр в Оксфорде, а сейчас снова возвращается в Гарвард.

— Привет, — сказала Рэчел. — Это мой брат, Макс. Ты ведь с ним уже знакома, не так ли, Гвен?

Блондинка кивнула.

— Нам очень понравилось, как вы играли. Вы ведь тоже в Гарварде? На первом курсе?

— Спасибо. Да. Я на первом курсе и живу в Данстер-хаусе. — Прикрыв ладонью руку Хелен, Макс придвинулся к ней поближе. Эндрю был хорош собой и походил на какого-нибудь нордического бога. Но Хелен другие мужчины не интересовали — об этом она говорила много раз, — а заполучить могла любого — это он говорил себе сам.

— Что ж, увидимся. Я в Лоуэлл-хаусе. Заглядывай. Приятно было познакомиться. — Эндрю кивнул, и пара удалилась.

— Приятный парень, — заметила Рэчел. — По-моему, это тот, с которым Гвен познакомилась прошлой весной. Она называет его Ханком.

— Хммм, — протянула Прин и, поднявшись, потянула Макса за руку. — Давай поднимемся на башню. Ты мне споешь. Рэчел?

— Может быть, в другой раз.

Запах земли — не обязательно чернозема — всегда пьянил ее сильнее самых дорогих духов. Чем это пользуется Прин? «Джой». Точно, ее парфюм называется «Джой». Что ж, для нее радость — синоним почвы. Так говорила себе Крис Баркер.

Была пятница, ее любимый день недели. Никто не приходил в оранжерею поработать над обязательными проектами, никто не жаловался на утомительную обязанность проводить измерения, никто не понимал, какое это чудо — каждый миллиметр роста. В прошлом году, особенно в самом начале, оранжерея была ее убежищем. Именно из-за теплиц она и выбрала Пелэм, отказавшись, увидев их, рассматривать другие варианты. Пятнадцать связанных между собой оранжерей, общая площадь 7700 квадратных футов, более тысячи образцов со всего света, включая тропические, субтропические и пустынные, и еще многое другое. Во время ознакомительной экскурсии гид рассказала, что в следующем году должно расцвести одно особенное растение, Agave аmericana, и что такое событие случается раз в сто лет. Крис сочла это за знак свыше. Она поступит в Пелэм и будут свидетельницей исторического события. Будут, конечно, и другие, для которых цветение агавы значит не меньше, чем для нее; она встретит родственные души. Не встретила. Даже тот факт, что стебелек поднимался над колючими отростками со скоростью пять дюймов в сутки, не привлек к нему, как ожидала Крис, толпы восторженных ботаников. Лишь несколько человек, преимущественно преподаватели да рабочие оранжереи, наблюдали за тем, как в крыше теплицы прорезали дыру, чтобы прохладный воздух замедлил рост до двух дюймов в день. Когда все двенадцать веточек расцвели — сотни великолепных желто-зеленых бутончиков засияли на фоне голубого неба, — агава достигла уже двадцати футов. Сей факт был незамедлительно задокументирован — фотографии поместили в школьной газете и даже отправили в «Бостон глоуб», — но сенсации в кампусе он не произвел. Крис чуть ли не силком притащила в оранжерею свою соседку, Элейн Принс — «В теплицах всегда сыро… что будет с моими волосами», ныла Элейн, — и попыталась объяснить, что именно здесь произошло, и почему это так важно. «Она цветет раз в сто лет. При следующем цветении нас уже не будет. Это же живая капсула времени!» Лишь тогда Элейн проявила какой-то интерес. Соседкой она была неплохой — часто отлучалась к сестре в другое общежитие, не донимала расспросами, была свободна от неприятных привычек, — даже хорошей, но, конечно, не родственной душой.

Тогда, год назад, ее снедала тоска по дому; она отчаянно, до тошноты, хотела уехать, бросить Пелэм, вернуться в привычное окружение. Крис заставляла себя терпеть, держаться. Раньше она никогда не покидала дом, даже не ездила в летний лагерь. Каждое лето их — ее саму, брата и сестер — отвозили на ферму в центральной Пенсильвании, к бабушке и дедушке, где они вместе с двоюродными братьями и сестрами пользовались полной свободой. Взрослые приходили и уходили, но дети были всегда — строили домики на деревьях, купались в озере, кормили животных и ставили комические оперы на самодельной сцене в старом сарае, оперы, позаимствованные у Гилберта и Салливана и навеянные событиями деревенской жизни. Лорд-Палач становился местным налоговым инспектором, а Юм-Юм самой Крис, перевоплотившейся в бедняжку Дороти Гейл. Бабушка Крис была агрономом-самоучкой, и каждый внук в начале летних каникул получал в свое распоряжение отдельный участок, но только Крис каждый год требовался все больший и больший надел. В результате именно на ее долю приходилась большая часть поступавших на стол овощей, а цветов она срезала столько, что дети установили у дороги что-то вроде цветочного киоска.

Неудивительно, что она так морщилась, когда приходило время надевать туфли и возвращаться домой, к жизни в четырех стенах в пригороде Филадельфии. Дети Баркеров ходили в квакерскую школу, хотя семья относила себя к епископальной церкви. Матери Крис нравилась философия школы и высокое качество преподавания. Ее брат отправился в Хаверфорд, одна сестра — в Брин-Мор, другая — считавшаяся бунтаркой — в Стэнфорд, и в конце концов Крис на несколько лет осталась дома с родителями, представленная по большей части самой себе. Кузены и кузины тоже вырастали, и летом компанию ей составляли бабушка и дедушка. Она искренне не понимала, зачем поступать в какой-то колледж; не лучше ли пойти ученицей к хорошему садовнику, который за плату научит ее тому, что ей самой нравится? Родители стояли на своем, и когда Крис увидела Пелэм, колледж показался вдруг не таким уж плохим местом.