Читаем без скачивания Великая Смута - Юрий Федосеев

Пока Голицын и Рубец-Масальский выполняли в Москве поручения Лжедмитрия, в Тулу потянулись делегации от русских земель. Прибыли на поклон и московские «набольшие» бояре Федор Иванович Мстиславский и Василий Иванович Шуйский. Не замедлили с приездом и иноземные телохранители Бориса Годунова, изъявившие готовность служить новому царю. Самозванец принял их особенно ласково, заявив: «Я вам верю более, чем своим русским». 20 июня, встречаемый несмолкаемым колокольным звоном и радостными криками своих верноподданных, новый царь торжественно въехал в столицу. Богдан Бельский, бывший воспитатель царевича Дмитрия, с Лобного места объявил собравшемуся народу, что это и есть подлинный сын Ивана Грозного. Затем Отрепьев поклонился гробам прежних великих князей, приложился к мощам святителей и пал на гроб Ивана Грозного, обильно поливая его слезами. Первый акт новой исторической драмы был омрачен лишь поведением сопровождавших царя поляков, которые бесцеремонно расхаживали по кремлевским храмам, бряцая оружием, а члены их свиты, не слезая с коней, громко трубили в трубы и били в бубны, что казалось русскому народу осквернением святынь.

Начало нового царствования ознаменовалось опалой для одних и милостями для других. Семьдесят четыре семейства из числа родственников и ближайших приверженцев Годуновых отправляются в ссылку, взамен возвращаются опальные в прежнее царствование бояре. Ко двору приближают слепого Симеона Бекбулатовича. Вместо патриарха Иова на престол назначается ловкий грек Игнатий, митрополит Рязанский, первый из церковных иерархов признавший Лжедмитрия. Филарет Никитич Романов, как бы вопреки своему желанию, возводится в сан митрополита Ростовского. Несколько лиц получают боярские и окольничьи звания, а будущий полководец Михаил Скопин-Шуйский, по польскому образцу, назначается «великим мечником». Самым близким человеком новому царю становится Петр Басманов. Земельные наделы и денежное содержание служилых дворян удваиваются, а вот простолюдинов, примкнувших к самозванцу еще до его вступления в Москву, с военных постов смещают. То же происходит и с донскими казаками, благодаря которым самозванец и занял престол. Лишь малый отряд их остается в Москве, остальные отправляются в свои станицы.

Восемнадцатого июля происходит встреча Лжедмитрия с бывшей царицей Марией (Марфой) Нагой, которая, как она впоследствии объяснит, опасаясь за собственную жизнь, признает его за своего сына. Только после этого самозванца венчают на царство «по обыкновенному обряду».

Однако большинство источников отмечает, что с первых же дней появления «названного Дмитрием» в Москве многим стало понятно: на престоле эта фигура временная и нужна она только лишь для того, чтобы свергнуть Бориса Годунова. Именно поэтому боярская оппозиция во главе с Василием Шуйским и Василием Голицыным сразу же начала подспудную дискредитацию нового царя, готовя общественное мнение к легитимности его скорого свержения. Заговор вскрывается. Шуйского арестовывают и осуждают Собором духовных и думских представителей к смертной казни, которую назначают на 25 июня. Но начинать свое царствование с казни самозванец не захотел, в связи с чем Шуйский вместо эшафота отправляется в ссылку, откуда через полгода возвращается в Москву с полной реабилитацией. А тем временем работа оппозиции приобретает все более масштабные формы, в ряды ее сторонников вовлекаются самые разные слои московского общества.

Что же касается нового царя, то он производил двойственное впечатление. С одной стороны, располагал к себе «хождением в народ», простотой общения, участием в народных забавах, готовностью лично принимать челобитные и какой-то житейской справедливостью, вследствие чего многомудрые думские старожилы восхищались остротой его ума и легкостью решения сложных государственных проблем. Так, он велел возвратить все царские долги, наделанные еще Иваном Грозным, отменил двойное холопство (заимодавцу и его наследникам) и запретил возвращать крестьян помещикам, которые в голодные годы отказались от их содержания и прокорма, ликвидировал посредников при сборе ясака с коренных жителей Западной Сибири. Во внутренней политике он продолжал в общем-то правильную линию Бориса Годунова, опираясь на мелкое и среднее дворянство. Его внешняя политика также находила немало сторонников: он держал на расстоянии Сигизмунда III с его территориальными притязаниями, умело уходил от ранее данных обещаний по поводу церковной унии, активно поддерживал идею Папы Римского о крестовом походе против крымского хана и турецкого султана.

Но его легкомысленность и вспыльчивость — от природы, грубость — от худого воспитания, надменность, безрассудность и неосторожность — от свалившегося на него счастья, сдобренные закоснелой подлостью и худым лицедейством, отсутствие государственного мышления и внешней сановитости выдавали в нем самозванца и бродягу. Как говорится, «из грязи в князи». Ложь и обман присутствовали во всех его действиях — в отношениях и со своими подданными, и с европейскими государями. Сев на царский трон, он возомнил, что ему все можно, все доступно. Царское достоинство Лжедмитрия уже не устраивало, он возжелал именоваться «императором непобедимым». Государственной казной распоряжался как своими карманными деньгами, не заботясь о возможных последствиях. Ксению Годунову превратил в свою наложницу, а людей, знавших его в прежние времена, — в своих заложников. Семейство Отрепьевых, в том числе и взрастившую его Варвару, он пощадил, но держал кого в тюрьме, кого в Сибири.

Его страстная и странная любовь к Марине Мнишек вконец истощила казну. Только за то чтобы Юрий Мнишек привез ее в Москву, он выплатил ему более миллиона рублей серебром, не считая драгоценных подарков для невесты. А всего на поляков было потрачено около 4 миллионов.

Здесь нужно чуть подробнее рассказать о состоянии русско-польских отношений во времена Сигизмунда III Ваза. Выросший в протестантской Швеции, но воспитанный истовой католичкой Екатериной Ягеллонкой, Сигизмунд занял польский престол в упорной борьбе с Федором Московским и братом германского императора — эрцгерцогом Максимилианом в 1587 году. С первых же шагов он показал себя ярым приверженцем иезуитов и Папы Римского. По этой причине вся его энергия, весь потенциал Польского королевства были мобилизованы на распространение римского влияния. Объектом экспансионистских аппетитов Сигизмунда с одинаковым успехом могли быть как протестанты, так и православные. Когда умер его отец, король Швеции, Иоанн (Юхан) III, шведский престол захватил брат короля — Карл IX, что привело к войне между дядей и племянником. С позиции России война Польши со Швецией была выгоднее, нежели их возможный союз, который, если бы состоялся, мог создать большие проблемы не только для безопасности северо-западной Руси, но и для всего русского государства. Но для Сигизмунда первейшим врагом был его дядя, с которым он не надеялся справиться собственными силами, а потому искал себе союзников для ведения войны. Самой подходящей кандидатурой для этого была, на его взгляд, Россия. И он начал ее обхаживать, причем с дальним прицелом. В октябре 1600 года, еще во времена Бориса Годунова, в Москву прибыло посольство во главе с литовским канцлером Львом Сапегой. Привезенный им проект договора о вечном мире между нашими государствами больше походил на поэтапный план поглощения России Польшей, чем на договор двух суверенных государств. За красивыми словами о любви и приязни, общности друзей и врагов, согласованности действий на международной арене, совместном ведении оборонительных и наступательных войн скрывались иезуитские планы проникновения католицизма в Московское царство — по примеру Украины и Белоруссии. Для этого предполагалась обоюдная свобода передвижения и поступления на учебу, государственную, воинскую и земскую службу, приветствовались смешанные браки и приобретение земли и недвижимости. За этим следовали требования уважать и религиозные чувства поляков, а именно дать им возможность строить костелы на Русской земле. Дальше больше: единый флот, единое таможенное пространство, единая монета, двойные короны, взаимное право престолонаследия при отсутствии у монархов сыновей. Но все это когда еще будет и будет ли вообще, а вот Смоленск и Северскую землю полякам хотелось бы получить тотчас же.

Тогда Годунов отверг это предложение, и Сапега, просидев в Москве более полугода, уехал к себе домой не просто раздосадованным, а взбешенным, несмотря на то что вез королю грамоту о двадцатилетнем перемирии. Но прошло каких-то пять лет — и у Сигизмунда появилась новая возможность прибрать Россию к рукам. Его протеже, расстрига Григорий Отрепьев, занял московский престол. Брак самозванца и Марины Мнишек стал казаться королю уже недостойным венценосца, и он задумывает просватать за него какую-нибудь из своих родственниц. Но тут к нему стали прибывать тайные гонцы из России. Царица Марфа сообщала королю, что человек, сидящий на московском троне, не ее сын, а князья Шуйский и Голицын прислали письмо, в котором упрекали короля в том, что он «навязал им в цари человека низкого и легкомысленного, тирана и распутника, ни в каком отношении не достойного престола». На словах же королю было передано, что бояре намерены свергнуть Отрепьева и просят себе в цари его сына, королевича Владислава. В предвкушении удачи Сигизмунд меняет тактику. Ему уже не нужен самозванец, который не только не выполняет своих обещаний о передаче Польше обещанных земель, но и препятствует внедрению католицизма в русское общество. Хуже того, этот расстрига позволяет себе надменный тон при общении со своими бывшими покровителями и даже угрожает отобрать у них древнерусские земли, находящиеся под юрисдикцией Литвы и Польши. Король извиняется за свою ошибку с самозванцем, но избрание Владислава на московский престол «предоставляет воле Божьей». Не стал он вмешиваться и в судьбу Григория Отрепьева, руководствуясь тем же принципом.