Он к последним словам отнесся как-то с удивлением.
— Там я, да, господарь. — Обращение он словно на вкус опробовал. — Господарь, видимо так, пока Собор не соберется, тебя именовать следует.
— Выходит так. — Улыбнулся я ему, добавил. — Сыну своему, Андрею Васильевичу напиши. Изложи все как есть. Поясни, что на него сейчас сила польская двинется или уже идет. Жолкевский в полной уверенности, что его к Москве без боя пропустят или с малыми столкновениями. Войско же, как ляхи думают, разбито где-то на юге. Мстиславский, уверен, им заранее гонцов слал.
Василий Васильевич кивнул, насупился.
— И что же делать? Сил-то у нас там совсем мало.
— Сколько?
— Валуев и Елецкий с передовым полком, это тысячи… — Он задумался, бороду погладил. — Думаю полторы. Вряд ли там до двух будет. С Андреем моим где-то две. Еще Пьер Делавиль и его конница, рейтары. Эверт Карлсон Горн и часть шведов. Тысяч семь всего. Еще посошной рати сколько-то. — Он вздохнул. — План-то был… И мы поверили, даже артиллерию с основным войском отправили против тебя. Думали, надежнее так.
— Мстиславскому поверили. Всех он обманул. — Проговорил я холодно. — Тяжело такое признавать, но факт есть факт. Теперь расхлебывать будем.
Повернулся к Шереметеву.
— Ты, Фёдор Иванович, боярам и детям боярским, которые с тобой пришли, скажи что здесь слышал. Тоже людей собирай. Против ляха вся сила нужна будет. — Если что, я здесь буду, в кремле.
Он кивнул в ответ, господарем называть меня пока не осмелился, или сил не набрался решиться. Горячий, но если показать ему место, одернуть, сгорает мигом. Опору под ногами чувствовать перестает.
— И вот еще. — Я действительно во всей этой суете подзабыл про некоторых людей, которых мне нужно было бы поймать и допросить. — Фёдор Иванович, ты как раз бояр-то собрал. Мне бы сюда Михаила Глебовича Салтыкова, которого Кривым кличут. К ответу его призвать бы. Спросить, что там с Дмитрием Шуйским произошло. Это раз. А второй, Куракин, Иван Семёнович. Тоже он за Мстиславского стоял. Его бы тоже допросить, поговорить. Уверен, знает он многое. Он же воеводой в Серпухове стоял.
— Стоял. — Скрипнул зубами Шереметев. — Ну как стоял. Он же больше войска объезжал, остроги, дворян, бояр собирал. Серпухов, это больше место под лагерь. Как весть о татарах идет, так туда все собираются. Товарищ мой. Знал я, что он с Мстиславским близок, но чтобы князь в грехах так погряз. Все понять могу… — Он сокрушенно мотнул головой.
А я подметил, что говорил он несколько больше, чем следовало. Видимо, военачальником он был толковым, все же по Волге прошел, очистил от банд и от людей Лжедмитрия. А вот дипломатом и интриганом примерно никаким.
— Не могу… — Продолжил боярин. — Как от веры отступить можно. Предательство — великое зло. Но власть — она. Власть глаза затмевает. Но от веры.
— Всякое бывает. — Подытожил я. — Найдите мне этих двоих. Если к ляхам еще не ушли, надо бы допросить.
Здесь же в голову мне пришла мысль о Лыкове-Оболенском. Этот князь, боярин, он в латинскую веру перешел? Судя по нашим с ним разговорам, не похоже было. Он своим происхождением кичился, гордый был сверх меры, за что и получил там, при штурме усадьбы в Филях. Мог ли и он?
Послать за ними надо, чтобы все они в одном месте были. В кремле.
Подумывал я убраться отсюда сам утром. Но прикинул, что все же лучше из столицы из самого центра контролировать весь процесс. А значит, сюда надо собрать и моих бояр, и всех пленников. Держать под рукой.
И чтобы люди московские пообвыкли, что некий Игорь Васильевич в кремле сидит и до времени Земского Собора управлением занимается.
Разговор с боярами и патриархом вроде бы сам собой как-то и закончился.
Я махнул рукой своим людям и двинулись мы, оставляя за спиной тронный зал, вновь на площадь. Оттуда стоило зайти в приказы, но я даже не представлял, а чего я там найду и какие наставления делать. Григорий прибудет, тогда и разберемся.
Гонцов в войско я отправил ранее, должны они уже добраться. Завтра глядишь, и все мое основное боярство здесь будет. Тренко, хорошо что не из этих, не из родовитых. Он останется в Филях-Хвилях лагерь организовывать и к походу готовиться. Действовать будем вместе с моими иностранцами. Их количество подросло и теперь тренировать войско будет гораздо больше народу. Это упростит задачу подготовки.
Так, золото только найти надо, а это казна. Но это можно и вечером, уже после всех допросов и прочих приключений. Пока что время за полдень только-только перевалило. Только вот точно не кремлевскую пищу от ее поваров. Насмотрелся я на все эти отравления, сыт ими по горло.
Но для начала кремлевское поместье Мстиславских.
Я с небольшим отрядом вышел из царских хором. Площадь была почти безлюдна, лишь небольшие отряды конных располагались у монастырей, да у входа было несколько десятков моих людей, осуществляющих охрану. Бояре, что прибыли с Шереметевым, куда-то убрались. Вероятно мои люди, уходя на помощь с тушением пожара, выдворили их с территории кремля. И верно. Негоже здесь какому-то военному контингенту находиться.
В целом все выглядело вполне рутинно, как будто и не было никакого переворота Мстиславского, и контрпереворота уже за моим авторством.
К небу на юге поднимались черные дымы, но было их мало. Восток вообще как-то выглядел чистым. А солнце. Перевалив зенит, начало клониться к закату.
Добрались до поместья, благо здесь рядом все было.
Здесь было много моих людей. Недаром я приказал остановиться и ставку свою, главный штаб, обустраивать здесь. В целом поместье мало чем отличалось от того, что я видел в Филях. Забор, терем, дворовые постройки. Прислуга, человек тридцать примерно, если не больше, сидит вся понурая, связанная во дворе. Кстати, а чего их так много-то? В Воронеже и Ельце — там-то понятно, места опасные, разбойники, татары, там охрана усиленная. А здесь кого бояться? Скорее всего, часть этих граждан такие же охранники и участники заговора. На низших ролях, надо думать. Поэтому их здесь и много. Числятся писарями, конюхами, поварами, а на деле — боевые единицы.
Посмотрел на лица. И действительно, женщин здесь было шесть. Вот эти то как раз и были основными рабочими лошадками. На них и держалось хозяйство. Крепкие, с простыми, какими-то никакими, совершенно обычными, угнетенными, замученными жизнью лицами. А ведь они, скорее всего, хорошо здесь питаются, судя по физическому состоянию. Только вот как и в Филях, руководство держит их в ежовых рукавицах. Чуть что — наказание. И слушать нельзя, говорить нельзя, можно только работать.
Такая себе жизнь. Но кому сейчас на Руси, в Смуту-то, легко?
Как только вошли мы во двор, меня сразу заприметили. Подбежал ко мне Василий Чершенский. Вот кого не ожидал я увидеть, так его. Вроде как с братом — полковником он ушел. Ан нет, оказался здесь.
— Ой, что виделось! Что виделось! Господарь, Игорь Васильевич. Это, как мудрые говорят, ни в сказке сказать, ни пером описать. — Он слегка пританцовывал.
Я уже и позабыл, как говорить с этим чудаковатым человеком. Хотя там, еще под Воронежем, да и в походе не раз отмечал, что за показушной глупостью его и чудаковатым поведением скрывается уникальный ум.
— Здравствуй, Василий. Давно не виделись. — Улыбнулся ему.
— Господарь, это ты меня не видел. А я-то за тобой во все глаза слежу, да дивлюсь, да радуюсь. — Он сложил руки очками, приложил к глазам. — Слежу. — Внезапно сделался серьезным. — Но не о том сейчас, господарь. Мы здесь переписку нашли, важную. И… — Он улыбнулся криво, наклонился ко мне, подмигнул заговорщически. — Это мой тебе подарок, господарь.
— Что за подарок?
— Тс-с-с. — Он палец к губам приложил, по сторонам посмотрел. — Знаю только я и еще несколько надежных молодцов. — Дело-то опасное. Там в сундуках… Серебро.
Вот это отлично. Я уставился на казака, как-то даже не верилось, что не соблазнились они и не утянули. Все же это не наше, не казенное, за которое я покарать мог. А так разобрали бы и не узнал бы я. А здесь — удержались.
