Проигнорировал его слова, перевел взгляд на лекаря.
— Скажи, Артемий. — Я улыбнулся ем по-доброму. — Значит, ты последние дни здоровьем Шуйского не занимался? Не говорил тебе он, что чувствует плохо, так?
— Да, милостивые государи, истинно так. — Он хлюпнул носом. Видел я, что чертовски страшно этому человеку за свою жизнь, и не удивительно. Он же в заговоре участвовал, а заговор раскрылся и не удался. И вот теперь как-то выплывать надо. А как? — Я бы крест положил, только руки…
Он опять шмыгнул.
— Крест, это хорошо. — Я вновь ему улыбнулся. — Ты не бойся, мы не тати, не убийцы, мы понять хотим. Что да как. Вот скажи, а кто к Шуйскому впущен был, кто последние дни с ним говорил. Может, передавал чего, может зелье какое, лекарство, настой?
Лекарь замотал головой, но уверенность моя в том что лжет, все больше росла.
— Не передавали лекарств. Государи, да как же. Все лекарства только через меня. Только я, сам лично все. Нельзя же иначе. Я же на то и лекарь при Шуйском, чтобы так.
— Ну а по людям что, Мстиславский у него же бывал часто последние дни?
— Да, истинно так.
— А ты с ним особо не говорил, с Екатериной и младенцем все время. Да?
— Да, ночи не спал, смотрел.
— И то, что говорят, будто ты ее порезать хотел, это наветы все, так? — Я улыбнулся, руку поднял, видя, что бояре хотят уже чуть ли не кинуться на этого лекаря и разорвать его, допросить не хитростью, а силой. — Ну скажи, мил человек, наветы же все, так?
Я добродушно улыбался.
— Все так, милостивые господари, все так. Да, наветы это. Я же…
— И ножа в руке твоей не было, так?
— Все так. Господарь. — Он видимо ощутил ту самую ниточку, веревочку, по которой сможет выбраться из всего того кошмара, в который влез. Во мне узрел некую опору. Я не орал, не хотел его резать или бить, улыбался, говорил по-доброму. Верил.
А он меня нещадно обманывал.
— И деньги у Мстиславского взял, так?
— Да, серебром, сто ру… — И здесь глаза его расширились, он задергался, но мои бойцы тут же его более крепко схватили. Они уже были привычны к моим играм и ждали чего-то такого.
— Падаль! — Заорал Шереметев. — Тварь продажная.
Вновь вскочил, кинулся было с кулаками на этого несчастного. Тот задергался, заверещал. Но между боярином и пленным встали еще пара моих бойцов. Они недвусмысленно намекнули, что рукоприкладства без моего приказа не допустят.
— А как! Как иначе! Либо так, либо мне смерть! — Верещал Артемий, дергаясь, вырываясь. Резко обмяк, забубнил себе под нос. — Он же как говорил! Надо так! Надо! Иначе меня! И всю родню мою… Всем грозил.
— Фёдор Иванович, ну что ты, ей-богу. — Я уставился на него зло. — Отец Гермоген, ты его вразуми. Ярость переполняет. Сейчас решим, что да как. Чего скакать-то.
Патриарх, видимо, со мной согласен был. Только вот сказать боярину ничего не мог. А тот резко повернулся.
— Так! Все! Мне это надоело! Ты! Ты кто такой! Какой-то Игорь Васильевич. Не боярин, не князь, не воевода царский. — Это слово он подчеркнул. — Ты мне здесь не указ. То, что ты в палатах, здесь, в хоромах сидишь, это все лишь…
Он запнулся, уставился на меня. А я буравил его взглядом. Злобно так смотрел. Поднялся, вышел из-за стола. Двинулся прямо к нему. И, это подействовало. Он дернулся, глаза его расширились, а я заговорил холодно и спокойно. Но так, чтобы решить проблему раз и навсегда.
— Ты, Федор Иванович, либо сейчас сядешь и заткнешься. — Я выдержал паузу, упер руку в саблю, показывая, что готов пустить ее в ход, если надо будет. — Ты будешь слушать то, что тебе говорят и не перебивать, не вскакивать, не орать… Либо я убью тебя. Сам. Прямо здесь и сейчас. Вот этой саблей. Один на один. Решай.
Еще миг боярин держался, но в какой-то миг глаза его дернулись. Он переглянулся с Гермогеном, прошептал себе под нос что-то очень похожее на:
— Этого быть не может… невозможно.
Сел на лавку, чуть сжался, замолчал.
— Вернемся к тебе, Артемий. — Я, раз уж поднялся из-за стола, подошел к нему вплотную. — За что тебе Мстиславский заплатил?
— За… За…
— Давай так. — Я буравил его взглядом, говорил холодно, но понимающе. — По существу. Ты участвовал в заговоре?
— Нет… Нет… — Он замотал головой. — Я, нет…
— Участвовал. Это факт.
При этих словах лекарь совсем осунулся, понял, что ему конец.
— Я предлагаю тебе сделку.
Он вскинул голову, уставился на меня.
— У тебя же семья? Так?
Артемий кивнул.
— Ты оступился, так?
Последовал еще один кивок.
— Но ты предал доверившегося тебе человека. Ты предал того, на кого работал, кто вверил тебе здоровье, себя, своих близких и, что самое важное, детей своих. А ты, что ты сделал?
— Предал. — Простонал изменник после краткой паузы.
— Да. Артемий, ты же понимаешь, что это смерть. — Я знал, что за такое дело, тем более по отношению к царственной особе, а Шуйский, хотя я это и отрицал, все же считался царем. Сидел на троне и исполнял функции единого правителя.
Он вздохнул.
— Но. Я… Мы можем сделать так, что твоя семья не пострадает. Они узнают, что ты погиб во время боя во дворце. И… — Я перешел на шепот. — Если ты нам все сейчас расскажешь, я постараюсь, чтобы они остались здесь и стали слугами. Как те, кто был семьей достойного человека.
— Как… Как? — Он поднял на меня взгляд.
— О том, что ты сотворил знает не так много людей. Твоя семья же не виновата. А ты помогал убить кого? Ну?
— Царя… — Простонал он, понимая, что весь его род подвергнется страшной каре, если мы здесь собравшиеся только захотим.
— Рассказывай.
Он вздохнул, смирился и начал вываливать на нас весьма неприятную, но полезную информацию. Я хмурился и понимал, что подтверждения этому я, скорее всего, найду в поместье Мстиславского, что в кремле, которое еще предстоит осмотреть.
По словам Артемия выходило, что у Мстиславского здесь были везде свои люди. Весь дворец пропитался ими. Было страшно что-то даже сказать или подумать против воли этого человека. Многие, как считал лекарь, перешли из истинной православной веры в латинскую. Тайно крестились. Но он — нет. Он был верен до последнего, хотя ему не раз предлагали, но не смог. Да, Шуйского он предал, но веру не посмел. Последние годы он просто служил, как и положено при дворе, но последние месяцы все чаще Мстиславский передавал ему какие-то микстуры и отвары для Шуйского. А совсем недавно, с неделю где-то, строго наказал не лезть в здоровье Василия. Вручил Шуйскому какой-то флакон, назвав его святой водой из Иерусалима. А ему — Артемию лично, что было не так часто, сказал: «Занимайся царицей, а Василия оставь мне. Спросит про воду, что я принес, скажешь, это святая вода. Все».
И да, действительно, денег за это Мстиславский ему дал, не обманул.
А что до сегодняшнего дела. Он, оказавшись запертым в женском крыле, решил что ломятся к ним люди Мстиславского, и решил помочь им. Думал, надеялся на что-то. Но ничего у него не вышло.
Закончив рассказ, замер он, весь трясущийся и нервничающий. Дышал неровно, смотрел то на меня, то на других.
— Это все. — Голову опустил, поник совсем.
— Как мы закончим, проси патриарха. — Я кивнул ему. — Может быть, он смилуется и решит твою судьбу иначе, чем я.
С этими словами его увели куда-то, а Гермоген уставился на меня. Спросил холодно.
— Хочешь, чтобы я судьбу этого несчастного решил?
— Да. Не знаю, выглядит ли сказанное, как раскаяние или нет. Смерть или монастырь. — Пожал плечами, добавил. — Тебе решать, владыка.
Занял опять свое прежнее место за столом. Взглянул на бояр. Шереметев сидел все так же насупившись. Пялился в стол. Я его жестко осадил, но по-иному никак нельзя было. Горячий он, как факел вспыхивал. А для дела, для разговоров — это безумие какое-то. У нас здесь политика, дипломатия, а не вот эти скачки и хватание за саблю.
— Значит так. — Обвел всех троих пристальным взглядом. — Теперь говорить буду. На вопросы отвечать кто я, что я и зачем я здесь. Вроде уже сказано было, но, видимо, не все поняли.
