и после одной ночи лихорадки наутро могу петь и плясать. Раскисать мне уж точно некогда! Вот и теперь я чувствую себя здоровой и полной — ну почти — сил.
Закутавшись в халат, я бреду в спальню и падаю под одеяло. В голове слишком много мерзких вопросов: а вдруг он женат или у него есть девушка? Я про постоянную, а не Ирин. А вдруг он бандит? А вдруг он со всеми подряд не предохраняется? А вдруг он уже поставил зарубку над кроватью и это конец? Вдруг завтра скажет, чтобы я на хер шла да еще и оплачивала ремонт?
Никогда еще после секса меня не посещал такой глубочайший — в лучших традициях БДСМ — дроп, иначе не назовешь. Но справедливости ради никогда еще я не спала ни с кем вот так спонтанно, без предварительных классических этапов совращения.
Я — монашка, и на этом можно ставить точку. Мой секс всегда был скучным и обычным, горизонтальным, кроватным, пододеяльным, в то время как фантазии самыми фривольными — под стать тому, что случилось в лифте. С болью я осознаю, что такого напарника по разврату, как Дантес, я ждала, пожалуй, всю жизнь.
Дождалась, блин!
Уснуть я не могу, так что берусь за телефон и пытаюсь улететь с головой в какой-нибудь фанфик, но и там меня преследует неудача за неудачей. В поисках чего-то стоящего я провожу, кажется, часа полтора и в итоге бросаю гиблое дело — прячу мобильный под подушку с намерением уснуть.
А открываю глаза уже под лай Офелии.
С добрым, блин, утром!
Виски простреливает мысль, что мне пора вставать — нечего размазываться по койке! Пора покорять целый мир!
Голова еще побаливает, нос припухший, но, слава богу, без насморка. На всякий случай я измеряю температуру и удовлетворенно смотрю на законные тридцать шесть и шесть. Чудненько! Даже от работы не отмазаться.
Уже через двадцать минут после короткого завтрака сыром с хлебцами мы с моей подругой-псиной срываемся на площадку и почти полтора часа наворачиваем там круги. Офелия сегодня в ударе не меньше меня и радостно носится следом. Пока я тянусь на тренажерах и разминаю забитые мышцы, моя напарница резво скачет перед кучкой гоняющих мяч пацанов.
Кого-то физические нагрузки после простуды добивают окончательно, а я обычно полна сил с первым проблеском выздоровления. Дед утверждает, что это из-за того что мне девятнадцать, мол, свое я еще получу.
— Так, домой! — командую я, и подруга на удивление слушается.
Кажется, будто ее подменили: она спокойно берет поводок в зубы и мчит к подъезду без моего участия, но я ее торможу. Мне просто дико интересно, что там с малышкой Робертовны. Я с осторожностью оглядываюсь по сторонам, потому что до смерти боюсь столкнуться с тем-кого-нельзя-называть, и иду на парковку.
«Ауди» стоит на привычном месте, и она… да просто идеальная! Ни одной царапины, чистенькая, словно кто-то хорошенько наполировал тачке бока. Такое, кстати, недешево стоит, и меня в тот же миг начинает точить новый мерзкий червь — долг!
Мне нужно срочно отрабатывать его на кухне, иначе наш перепих в лифте точно будет выглядеть, как расплата за тачку. А я на такое не согласна.
— Ну что, засранка, пошли трудиться во благо мужских бездонных желудков?
Офелия опять берет поводок в пасть и бежит домой, задрав хвост. С каких пор я так доверяю ей, что не ношусь следом в попытках поймать? Это мне стало фиолетово, что она может сбежать, или мы с ней наконец нашли общий язык?
Приняв душ, я хватаю привычные короткие лосины и майку, но тут же осекаю себя. Нет, это соблазнение чистой воды, и так дело не пойдет. Дантес достаточно облизывал меня взглядом, он больше не рассмотрит ни кусочка кожи!
Я достаю мешковатые треники, купленные в угоду моде на объемные спортивные костюмы, и огромную дедову футболку с «Металликой». Вниз поддеваю спортивный лифчик, который способен спрятать не только соски, но и небольшую футбольную команду. Убираю волосы в шишку и даже не смотрю в сторону туши. Только припудриваю бледную мордаху и добавляю чуть-чуть румян, чтобы не выглядеть совсем уж болезненно.
Засунув Офелию под мышку, я выдыхаю и нехотя тащусь в пентхаус: отстреляюсь за весь день, а после мы укатим на собачью площадку — только бы подальше от этого дома.
Стучу-звоню минуту и две, но все без толку. Дантес, кажется, открывать не намерен. В голове сто и одна картинка, как он уже развлекается с новой Иринкой — я безнадежна. Правда, на часах едва наклюнулось десять, а я его в такую рань толком не видела, но что уж там! Ничего не поделаешь, у кухарок свое расписание. И свои параноидальные мыслишки...
Черт, куда он запропастился? В лифте я ни с кем не пересеклась, значит, ночь Дантес провел в одиночестве, так? Так ведь? Вроде бы и понимаю, что так, а на душе все равно неспокойно.
Видимо, я ему больше не интересна, и он мне не откроет. Это точно. И почему судьба его члена, который уже завтра окажется в ком-то другом, так сильно меня волнует?
Отчаяние охватывает от одной лишь мысли, что он мне ничего не должен. Я никак не могу повлиять на его распутство. Я виновата во всем сама! Да-да, все мы хотим опытного и горячего почти-девственника, который будет верен нам до гробовой доски. Только если смотреть правде в глаза, опыт в книжках ни фига не вычитаешь. И Дантес явно научился всему не в теории.
Ненавижу его!
Я уже собираюсь уйти, когда слышу шаги, и дверь очень внезапно открывается. Заспанный, в одних трусах, лохматый Дантес щурится и смотрит на меня с широкой плутоватой улыбкой.
— Ты чего в такую рань? — он зевает, потягивается и даже Офелия начинает неистово рваться на волю, видимо, соблазнившись стройным телом моего «хозяина».
Я молчу, а Дантес наблюдает за мной. Ему будто нравится видеть меня на пороге. Он будто хочет качнуться вперед и сгрести меня в охапку своими ручищами.
Боже, я и правда дура. Конечно хочет! Как и любую особь женского пола, которая бы оказалась сейчас рядом с ним. Ну и какого черта я так отчаянно додумываю то, чего нет?
— Вчера в эту рань ты уже вскрывал мою квартиру, чтобы спасти меня, — холодно отвечаю я и мысленно ставлю пятерочку в дневничок маленькой
