кости положили как приманку. Чтобы поиски прекратились.
Я замерла.
— Они… они сказали мне, что меня уже никто не ищет. А я не… не поняла…
Роман кончиком пальца провёл по внутренней стороне моего запястья — жест был почти ласковым, пугающе личным. Вся уверенность, которую я успела почувствовать минутами раньше, рассыпалась в пыль.
Он наклонился ближе.
И я увидела его лицо.
Сжатые зубы, обнажившие резкие, угловатые линии скул. Вены на шее набухли, как натянутые канаты. На губах дрожь, похожая на ярость, но глубже — почти боль.
Что-то в нём сломалось, когда он увидел мою руку.
Что-то, чего я не должна была видеть.
— Всё в порядке, — прошептала я, быстро отдёргивая руку и пряча её у себя на коленях.
Но он уже видел. И я уже знала, что ему не всё равно.
Наши взгляды встретились — и в его зелёных глазах было столько необъяснимой силы, что мне захотелось зажмуриться.
И вдруг, как удар по тишине, он сказал:
— Ты прекрасна.
Я моргнула.
— Чего?
— Ты прекрасна, — повторил он. Не как комплимент. Не как попытку успокоить. А как суровый факт, с которым, по его мнению, я просто должна согласиться.
Я нахмурилась, не понимая.
— Эм… спасибо? Наверное?
Он коротко кивнул, будто разговор закрыт, и, отложив эмоции куда-то глубоко внутрь, достал из рюкзака вторую флягу и пайки.
— Ешь.
Словно командир, отдающий приказ.
Но это был приказ, который я была счастлива выполнить.
Я чуть не подпрыгнула от осознания, что я могу поесть. Настоящую еду. Не ту влажную серую смесь, что давали в клетке.
Роман разорвал один из пакетов, высыпал его содержимое передо мной.
Я едва не расплакалась от запаха — простого, но живого, человеческого.
Пока я открывала маленькие пакетики, он не прикасался к своему. Вместо этого сел на плоский камень и принялся точить нож, вынутый из сапога. Движения были медленными, сосредоточенными. Лезвие скользило по камню, словно он убаюкивал собственную ярость.
Я ела жадно, но пыталась не спешить — желудок мог и не справиться. Вкус был странным. Но после двух недель голода — почти божественным.
— Это единственная рана? — спросил он, не поднимая глаз.
— Да.
— Тебя не клеймили?
Я поперхнулась.
— Что? Клеймили?!
Он посмотрел прямо.
— CUN клеймит своих рабов перед продажей. На внутренней стороне запястья — буква C. Их метка.
Меня затошнило.
— Нет… нет, меня не трогали.
— Хорошо.
Он кивнул на еду, молча велел доедать.
Я снова сосредоточилась на пайке, хотя рука дрожала.
— Ты говорил, мы в Сьерра-Мадре? — пробормотала я.
— Да. На Тропе мертвеца.
Я едва не подавилась.
— И как мы доберёмся до аэропорта?
— Пешком.
— ПЕШКОМ? — у меня чуть не отпало всё лицо.
— Через джунгли?!
— У меня был водитель, но после того как…
— После того как ты убил двух мужчин, — подсказала я.
Он кивнул.
И я поймала себя на том, что смотрю на него с глупым смешанным чувством — страха и благодарности.
— Ладно… — выдохнула я. — Сорок семь миль, да?
— Да. До Тенедореса. Там найдём транспорт.
— Сколько дней это займёт?
— С тобой — четыре.
Четыре дня.
Четыре дня в джунглях.
Четыре дня рядом с этим человеком, который одновременно пугал меня и заставлял чувствовать себя живой.
Ночью тени двигались по стенам пещеры как призраки, а где-то далеко вопила обезьяна — будто невидимая сирена.
— Ты знаешь, — сказала я, — я писала реферат про этот маршрут. Говорят, здесь водятся привидения.
— Я знаю.
Конечно, он знал.
Я продолжила, с вызовом:
— А ты знаешь легенду о ребёнке?
Он едва заметно закатил глаза — так, что это почти не нарушило его суровости.
— Так вот, — сказалa я, — тридцать лет назад мальчик пропал из кемпинга. Через два дня нашли только тело… вернее, остатки. Его…
Я рассказывала подробно, почти смакуя детали, пытаясь добиться хоть какой-то реакции. Но Роман оставался камнем.
— И с тех пор, — закончила я, — люди слышат детский плач. Видят его призрак. Пока его убийца не будет найден.
— Ты закончила? — спросил он, как будто я читала ему инструкцию по сборке мебели.
— Страшно же, правда?
— Это смешно.
— Ты не веришь в духов?
— Нет.
— А я верю, — упрямо сказала я, смотря на него, как вызывающий ребёнок. — Я верю в то, что здесь есть больше, чем мы можем увидеть.
Он фыркнул, но промолчал.
Я сглотнула и вдруг произнесла:
— Меня… меня никто не трогал. Ни разу. Как будто… берегли. Ты знаешь почему?
Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то серьёзное.
— Разведка считает, что Коннор выбрал тебя для себя. Как будущую жену. И мать своих детей.
Мир перед глазами раздвоился.
Дыхание сбилось.
Ноги подкосились, даже сидя.
Я зашептала:
— Роман… мы должны спасти тех детей.
Он тихо ответил:
— Сосредоточься на настоящем, Саманта.
Мы смотрели друг на друга долго.
Слишком долго.
— Так вы типо… хорошие или плохие? — спросила я наконец.
Он опустил взгляд.
— Мы и те, и другие. Мы делаем то, что нам говорят. И делаем это хорошо.
— Сколько вас?
— Четверо.
Я присвистнула.
— Вас четверо. И вы… спасаете людей?
— Мы выполняем задания. Не более.
Я закусила губу.
— Значит… я и есть миссия?
Он отвёл взгляд, и в этом молчании был ответ.
Когда разговор свернул к моей матери, голос у меня дрогнул.
— Она знает, что я жива?
— Нет.
Я закрыла лицо ладонями. Слёзы жгли глаза.
— Кто-то должен… должен ей сказать…
— Ты сама скажешь, — твёрдо произнёс он. — Я отвезу тебя домой.
Его уверенность была как укрытие.
Как плед.
Как дом — тот, о котором я боялась думать.
— Мы были близки, — выдохнула я. — И… она всегда пела мне «Somewhere Over the Rainbow». После похищения… я пела её в голове. Чтобы не сойти с ума.
Роман слушал, наклонившись чуть вперёд, будто слова мои были чем-то священным.
— Я доставлю тебя домой, Саманта Грин, — сказал он медленно, словно клятву давал. — Обещаю.
Горло перехватило.
Я отвела взгляд на нож — холодный, реальный, тяжёлый. Вещь, которой я теперь должна была уметь убить.
Кем я становлюсь?
— Спи, — тихо сказал он и убрал с моего лица прядь волос.
Я легла, закрыла глаза. Притворилась, что засыпаю, пока он стоял у входа в пещеру — неподвижный, как тень.
Притворилась, когда он лёг рядом.
Притворилась, когда позволила своей голове опуститься ему на плечо.
А потом… впервые за
