все эти бесчисленные тёмные дни —
я действительно уснула.
Потому что рядом с ним было… безопасно.
24
СЭМ
Вставай.
Я вынырнула из сна, словно из глубокой, вязкой темноты, и прежде чем смогла вспомнить собственное имя, услышала над собой этот низкий, хрипловатый голос. Он звучал так, будто прошел сквозь ночь вместе со мной, и теперь поднимал меня к утру, которое я еще не была готова встретить.
Я резко села, поморгала, пытаясь собрать в одно целое разрозненные кусочки реальности. Голова была тяжёлой, словно наполненной песком, а сознание плыло, не желая вернуться в тело. Пещера вокруг казалась одновременно тесной и бесконечной. Темные стены, влажный камень, одежда — огромная, чужая, но ставшая моей защитой, и тугие повязки на ногах. И он.
Роман. Наемник. Спаситель. Человек, появление которого разделило мою жизнь на «до» и «после».
— Пора двигаться дальше, — произнёс он, не глядя на меня, собирая рюкзаки так уверенно, будто делал это сотни раз.
«Двигаться»… Я вспомнила, почему мы здесь. Вспомнила, от кого бежим. От тех мужчин, чьи тени всё ещё преследовали меня в снах, а теперь, вероятно, искали меня среди деревьев.
Я неловко поднялась, ощущая острую, тянущую боль в мышцах, которые никогда не знали таких испытаний. И в этом почти нерушимом силуэте, стоящем между мной и утренним светом, вдруг увидела красоту, не связанную с внешностью, а с какой-то внутренней силой, которой он словно дышал.
Где-то ночью он переоделся: тонкая серая футболка облегала его широкие плечи, подчеркивая каждое движение, тактические брюки казались продолжением его тела, а боевые ботинки говорили, что он привык идти туда, где другие теряются. Пистолет и нож на бедрах сверкали металлическими проблесками в слабом свете пещеры. Татуировки вились по его рукам, как реки, уводящие в неизвестные места, и я поймала себя на том, что хочу узнать, какие истории они скрывают.
Он выглядел не как тот безупречный, контролируемый бизнесмен, которого я видела в домике. Сейчас передо мной стоял настоящий Роман — тот, кто знал пустоту, опасность и что значит быть один на один с дикой природой. И я чувствовала себя рядом с ним чем-то маленьким, измученным, но всё ещё живым.
Я выпрямила спину, подняла подбородок, хотя ноги едва держали меня.
— Я готова, — сказала я, и услышала, как голос дрогнул лишь в глубине, куда он не мог заглянуть.
Он позволил себе крошечную улыбку, мимолётную, как отблеск солнца на лезвии. Я даже не сразу поняла, что это была улыбка. И от этой неожиданности — его, не моей — стало теплее.
Роман протянул мне маленькую медную чашку.
— Начнём с этого.
— Что там? — спросила я, уже чувствуя странное предвкушение.
— Кофе.
Слово ударило так сильно, будто это был не напиток, а весть о спасении.
Он едва заметно усмехнулся.
— Значит, ты всё-таки пьёшь…
Я уже тянулась к чашке.
— Я не пью. Я вдыхаю, — сказала я и одним глотком проглотила тёплую, горькую жидкость, вкус которой напоминал землю, ночь и путь. Но моё тело ожило почти мгновенно, кровь стала теплее, а мысли — чётче.
Он снова улыбнулся, уже шире, мягче.
— Ты умеешь улыбаться, — поддела я его.
— Иногда, — ответил он. — Когда вижу это.
Я фыркнула, вытирая губы ладонью.
— Ну что, Хуан Вальдес, у нас впереди длинный день.
И мы вышли.
Роман тщательно стер все следы нашего ночлега, будто вычёркивая нас из памяти пещеры. Затем обильно обрызгал меня репеллентом, от запаха которого хотелось покривиться, но я лишь благодарно кивнула. В джунглях запах был щитом, пусть и неприятным.
Мы ступили в утро — влажное, золотистое, наполненное туманом и ароматом свежести.
Повязки на ногах смягчали удары земли, и каждая ступень давалась терпимо, почти смело. Солнце медленно поднималось, и джунгли просыпались, раскрывая свою красоту с той нетерпеливой силой, с которой распускаются цветы, рвущиеся к свету.
Птицы кричали так громко, будто каждый из них объявлял миру о своем существовании. Листья мерцали росой. Воздух вибрировал от жизни. Я увидела лягушку цвета утреннего неба — такую голубую, что она казалась нарисованной. И я пообещала себе, что никогда больше не буду считать восходы солнца чем-то обычным.
Роман, напротив, был собран, сосредоточен, отстранён. Он двигался так, будто джунгли для него были не хаосом, а картой: каждая тропа знакома, каждый звук — предупреждение. Я следовала за ним всегда на один шаг позади — ровно на тот, который он велел держать.
Он нес меня, когда земля под ногами становилась слишком грубой для моих ран. Держал за руку, когда мы переходили стремительные ручьи. Указывал, где стоять во время коротких остановок, и сам исчезал, чтобы запутать наши следы.
Он заботился обо мне, не произнося ни одного лишнего слова. И, возможно, именно эта немногословность говорила гораздо больше, чем мог бы сказать голос.
С каждым часом жара сгущалась, влажность тяжело висела на коже, насекомые норовили проникнуть в глаза, рот, уши. Я перестала обращать на них внимание; сопротивление только утомляло.
Джунгли принимали нас в себя, и я чувствовала, как таю среди их дыхания.
Моё тело сдавалось раньше, чем я была готова признать это. Боль в ногах становилась острее, желудок то сжимался от голода, то забывал о себе. Протеиновый батончик, съеденный во время короткого отдыха, исчез внутри меня, как будто растворился в пустоте.
Я продолжала идти, потому что не могла позволить себе остановиться. Потому что стыдилась просить о передышке. Потому что хотела быть сильнее, чем была.
Но силы уходили.
Мир перед глазами дрогнул. Земля стала мягкой и зыбкой, как вода. Я споткнулась о корень и почувствовала, как тело падает вниз, беспомощное, безвольное.
Роман поймал меня так быстро, что я даже не успела испугаться. Его руки оказались крепкими, уверенными, и я позволила себе раствориться в их тепле, не удерживая тяжесть собственного тела.
Он уложил меня на землю и поднял мои колени, проверил пульс, кожу, пальцы — его движения были деликатными, но быстрыми, как у человека, который слишком много раз видел границу между жизнью и смертью.
— Прости, — прошептала я, и в этом слове было всё: стыд, слабость, благодарность, усталость.
Он не ответил сразу. Просто поднял меня на руки и перенёс в густые заросли папоротника, туда, где влажные листья казались мягкой постелью.
Когда он опустил меня, я почувствовала прохладу земли, и она была настолько благословенной, что глаза закрылись сами собой.
Вода коснулась моих губ, прохладная, чистая.
