ярости. Рана должна затянуться, иначе будет заражение. Просто… — я посмотрела ему в глаза, — хотя бы минуту побудь человеком, который позволяет себе отдохнуть.
Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, снова поднялся к глазам.
И в нём мелькнуло то, что я не умела расшифровывать, но очень хотела понять.
27
РОМАН
«Просто… отдохни минутку».
Эти слова, такие мягкие, почти шепотные, ударили во мне в самое нутро, словно кто-то потянул за давно заржавевшую цепь воспоминаний. Последний раз, когда мне говорили «расслабиться», я был мальчишкой — жалким, болезненно худым одиннадцатилетним пацаном, который шёл за матерью по пятам, потому что боялся, что если отпустит её хотя бы на миг, то потеряет навсегда.
Я помню то утро — запах дешёвого кофе, солнечные лучи, робко пробивающиеся сквозь грязное окно, и её руки, уставшие, но всё ещё нежные, когда она переворачивала на сковороде блины. Я требовал помочь, не потому что мне хотелось — нет, я просто не мог сидеть спокойно. Я ждал. Всегда ждал. Когда вернутся те мужчины, когда снова постучат в дверь, чтобы увезти её, заставить работать, сломать ещё чуть-чуть.
Она улыбнулась — устало, криво, но всё ещё как-то по-матерински — и сказала: «Расслабься, Роман… пожалуйста. Хотя бы минутку. Ты должен научиться просто дышать, мой прекрасный мальчик».
И тогда, в тот последний мирный день, она испекла для меня печенье с шоколадной крошкой. Печенье — обычная мелочь, но для меня оно стало последним жестом чистой, искренней нежности, не связанной ни с болью, ни с торгом, ни с грязью.
Это был последний раз, когда женщина сделала для меня что-то просто так. Не потому, что её заставляли. Не потому, что её жизнь висела на нитке. Не потому, что ей нужно было что-то от меня. Просто… потому что она меня любила.
С тех пор забота стала чем-то диким, почти невозможным. Принять помощь — сродни признать слабость, открыть дверь туда, где уже некому защищать. И я построил вокруг себя стену — высокую, тяжёлую, неприступную, выстроенную из страха, злости, выживания. Люди обходили меня стороной, и я не винил их: внешний вид говорил за меня — этот мужчина не нуждается ни в чьей руке, и если бы даже нуждался, он бы её оттолкнул.
Наверное, они были правы. Или, возможно, они никогда не пытались узнать меня ближе — и потому так и не узнали, что творилось под оболочкой хищника, которого они в мне видели.
До сегодняшнего дня.
Эта женщина, Саманта Грин — красивая, сильная, слишком умная для своего же блага и чертовски упрямая — вдруг решила, что я заслуживаю помощи. Что мою рану нужно перевязать. Что моё отчаянное, бешеное сердце может хоть на секунду остановиться и позволить кому-то приблизиться.
Она коснулась меня — и всё внутри меня перевернулось. Это было странно, сбивало дыхание. Успокаивало. Унижало. И, как ни стыдно признать… волновало до дрожи.
В её прикосновении, в её тихой настойчивости было что-то такое, что запустило внутри меня процесс, который я не мог остановить — словно в глубине моей души, покрытой копотью, грязью и старыми шрамами, кто-то разжёг маленькое пламя. Едва различимое, слабое — но настоящее.
Пламя, которое вспыхнуло ради неё. Ради Саманты Грин.
Пламя, которое напомнило мне, что в мире всё ещё есть свет.
И что, возможно, даже в месте, таком тёмном, как я, может найтись уголек, способный разгореться.
Крошечный огонёк в беспросветной тьме.
И он горел её именем.
28
СЭМ
Он мягко опустился на землю рядом со мной — тяжёлый, сосредоточенный, но в движениях его было что-то осторожное, почти бережное. Роман поставил локти на колени, как человек, который знает, что сейчас придётся столкнуться с собственными демонами, и уже заранее смиряется с их тяжестью.
«Что с тобой стало потом?» — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё было напряжено до боли. — «После того, как они… убили твою мать у тебя на глазах?»
Он замер, будто подбирая ответы из той глубины, куда не заглядывал много лет.
«Я убил человека. Это было мое первое убийство», — произнёс он наконец, так просто, будто говорил о чём-то обыденном.
«Когда тебе было двенадцать?»
«Да. Кухонным ножом».
С дерева рядом с нами сорвался засохший лист и, чуть покружив, лег на землю. Мы оба проводили его взглядом, будто эта маленькая, ничего не значащая деталь давала нам передышку перед новым ударом.
«Ты… сожалеешь?» — выдохнула я почти неслышно.
«Нет».
«Но это ведь не принесло тебе облегчения. Убийство того человека не вырвало из тебя всё, что в тебе гнило. Верно?»
Он поднял голову и посмотрел прямо мне в глаза. И в этот короткий миг между нами промелькнуло что-то — узнавшее, тёмное, огромное. Он почувствовал, что я понимаю, пусть и не до конца, ту извращённую логику мести, что жила в нём с детства.
Роман взял щепотку земли и медленно пропустил её сквозь пальцы, как будто изучал каждую пылинку.
«В ту ночь было двое ублюдков», — сказал он наконец. — «Двое убивали мою мать. Я успел убить только одного. Второй убежал».
«Кого ты убил?»
«Ойсина Кассана».
У меня расширились глаза. Я знала это имя. Слишком хорошо.
«А другой?»
«Его сын. Коннор Кассан. Тот, кто стал главой одной из крупнейших группировок торговли людьми в мире. Тот, кто стоит за твоим похищением. Человек, с которым я должен был встретиться сегодня… впервые в жизни».
Меня бросило в холод. Всё складывалось в ужасающую картину, такую логичную, что от неё хотелось закричать.
«Ты хочешь сказать, что сын убийцы твоей матери — это тот самый человек, которому я должна была стать… товаром? Маткой? Рабыней?»
«Да».
Последний кусочек мозаики лёг на своё место с сухим, ледяным щелчком.
«То есть вся твоя жизнь… твоя охота, твоя одержимость — это месть за неё».
Он не ответил. Но в этом молчании звучала такая тяжесть, что слова были не нужны.
И тогда я поняла — я была для него средством. Важным, нужным, но всё же средством. Дорогой к Коннору. И почему-то это царапнуло внутри, оставив неприятную, болезненную пустоту.
«Даже несмотря на то, что ты убил человека, убившего твою мать… ты всё равно пойдёшь за его сыном? По принципу “око за око”?»
Он фыркнул, с резкостью, за которой пряталась ранимость:
«Я не жду, что ты поймёшь».
«На твоём месте я бы передумала, Роман».
