элементарной человечности. Я стала посылкой. И эта мысль жгла меня.
Во-вторых: я не могла выбросить из головы детей, которых мы оставили. Их глаза, их голоса, их маленькие тела, ещё не знающие безопасности. И меня разъедала вина, такая сильная, что казалось — она царапает изнутри. Разъедала и гнев: как Роман мог быть таким спокойным, таким бесстрастным, таким… равнодушным? Но потом я сама отвечала себе: я — миссия. Они — нет. Он заботился обо мне только потому, что это было его обязательство. Чёткое, прописанное, неизменное. Доставить меня, а потом — выполнить свою настоящую, кровоточащую задачу.
И в-третьих… признаться себе в третьей причине было сложнее всего: Роман сводил меня с ума. Там, где я должна была бояться, он рождал во мне слабость. Там, где я должна была держать дистанцию, он заставлял меня таять, смущаться, трепетать, чувствовать эти дурацкие, вспорхнувшие в животе бабочки. Я была нежелательно, вопиюще, беспощадно очарована им.
Чёрт бы побрал этого мужчину. Чёрт бы побрал.
Когда солнце опустилось за кроны деревьев, срывая с нас последние полоски светлой надежды, я была уверена, что умираю — по крайней мере, моё тело кричало об этом. А ещё я знала: наступил час, когда в джунглях просыпается всё, что ползает, жалит и кусает.
Мы остановились у ручья. Высокие деревья образовывали над нами почти соборный свод, а угасающий свет ложился на поверхность воды хрупкими, дрожащими бликами — словно маленькие серебристые зеркала, плывущие по течению.
Роман снял рюкзак.
— У нас привал!? — хрипло спросила я.
Я осталась позади, когда он достал из сумки странную гладкую палочку, начал раздвигать её, как какой-то походный штатив, и лишь когда увидела натянутую леску, поняла: это походная удочка.
А затем он снял ботинки и начал расстёгивать брюки.
— Что ты делаешь? — выдавила я, чувствуя, как сердце вдруг ускорилось без всякой логики.
— Рыбачу.
Я посмотрела на мутную воду, на гнилое бревно, лежащее поперёк ручья, на камни, на заросшие берега, где наверняка прятались змеи. Это место было всем, чем угодно, но только не теми тихими озёрами, на которые мой отец брал меня ребёнком.
— Э... там? — неуверенно спросила я.
— Ты голодна?
Я сглотнула.
Я была не просто голодна — я была голодна так, что желудок казался пустой, сухой раковиной.
Я кивнула.
— Тогда да, — спокойно сказал он. — Там.
Его брюки скользнули к ногам, обнажив чёрные боксёры, плотно облегающие тело.
И только в этот момент я поняла, что у меня, возможно, впервые в жизни появился фетиш… на мужские ноги.
Его бёдра были мощными, как древние стволы. Икры — как выточенные вручную. А зад…
Боже. Хватит.
А потом он снял рубашку.
Была ли я голодна? Была, конечно. Но сейчас… я хотела другого.
Он, явно не испытывая ни малейшего смущения, взял удочку — и с совершенно беззаботным видом вошёл в воду, полуголый, уверенный, спокойный.
Я, стоя в своей растянутой футболке и тактических брюках, с грязными, перемотанными ногами, вдруг почувствовала себя смехотворно. Но всё равно зашла в воду — сначала медленно, осторожно, на цыпочках по острым камням.
Вода обхватила мои ноги холодом, который казался почти лаской.
— У рыб, как и у людей, есть четыре основные потребности, — сказал он, когда я подошла ближе.
Но я всё ещё была в плену собственных фантазий — не о рыбе.
Я ожидала, что его голос с дрожью скажет моё имя, что он сорвётся ко мне, подхватит меня, утонет в желании…
— Кислород, еда, укрытие и отдых, — продолжил он, разрушая мои эротические иллюзии.
Я кивнула, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость здравого смысла.
— Что ты видишь вокруг?
Я нахмурилась.
— Ну… цветы. Белые… красивые.
— Плюмерия, — сказал он мягко. — Из неё делают гавайские леи.
Я улыбнулась.
А он улыбнулся в ответ.
И я покраснела, как девчонка.
Мы продолжили. Я училась. Он объяснял. И его спокойный, глубокий голос странным образом укачивал меня, будто я на время могла забыть о страхе.
Он показывал мне пороги, бегуны, водовороты — и заставил меня думать, искать, угадывать.
И когда из воды мелькнул плавник, я взвизгнула от удивления.
— Ужин, — подмигнул он.
Мы ждали, долго, мучительно, пока я едва не уснула на ногах.
И вдруг — рывок.
Роман мгновенно вытянул леску, и серебристое тело брыкалось у него в руках.
Я закричала от восторга.
— Подожди здесь, — сказал он — и его голос звучал так же возбуждённо, как у ребёнка.
Он отнёс рыбу на берег, вернулся бегом, вода брызгала на его ноги, и я увидела — он тоже голоден.
Я вдруг поняла: весь день я не видела, чтобы он ел хоть что-то.
И не могла не спросить себя — он правда всё отдавал мне?
За двадцать минут мы поймали ещё трёх рыб, и, когда дрожащие серебряные тела наконец улеглись в корзинку, мы медленно вернулись к берегу. Роман развёл огонь у подножия двух высоких каменных валунов, густо обросших влажным, почти светящимся в лунном свете мхом. Эти огромные глыбы словно сами охраняли наш крошечный мир: они закрывали пламя от взглядов тех, кто мог прятаться в ночных тенях, и давали ощущение укрытия, почти домашнего тепла.
Он натянул брюки, но оставил грудь обнажённой, и я, хотя и пыталась выглядеть безразличной, всё равно украдкой изучала каждую линию его сильного тела. Грудь, плечи, мышцы живота — всё это будто высекали не руки природы, а какой-то древний скульптор, влюблённый в собственное творение. Даже его ноги были красивы, сильны, гармоничны, и небольшая часть меня — та самая капризная, уставшая от страха часть — едко завидовала этому совершенству. У меня были лишь мозоли, царапины и костлявые колени. Он же был идеальным мужчиной… если не считать того, что по профессии он был наёмным убийцей.
Я отказалась от урока по снятию шкуры, притворившись, что просто хочу немного отдышаться, и прислонилась к прогретому камню, но на самом деле украдкой любовалась его движениями. В каждом его жесте была сдержанная сила, уверенность, почти хищная грация.
Через час мы ели как измученные пленники, наконец оказавшиеся под открытым небом. Огонь потрескивал, звёзды мерцали, словно наблюдая за нами. Я чувствовала, как температура тела постепенно приходит в норму, живот приятно наполнен, и впервые за всё время моего кошмара я подняла взгляд к небу и не почувствовала боли или страха — только тихое, осторожное удовлетворение. На секунду я ощутила себя свободной. Счастливой.
И в тот же миг я почувствовала его взгляд.
Когда
