не виноват, что его испортили химики.
— Что дальше? — спросила она.
— Ешь, тебе нужны силы, — я кивнул на остатки орехов. — Следующий дубль через час. Будем печь. Надеюсь, ты умеешь взбивать белки, а не только интриги.
Она фыркнула, но взяла орех.
— Я умею всё, шеф. Просто иногда мне нужно… вдохновение.
— Вдохновение — для дилетантов, — отрезал я, направляясь в коридор подышать. — Профессионалы работают на дисциплине. И на сахаре. Съешь ещё винограда.
Я вышел из студии, чувствуя, как напряжение отпускает шею. Первый бой выигран. «Тиффани» ушла в народ.
А Лейла… Лейла оказалась крепче, чем я думал. С такой можно идти в разведку. Или на кухню. Что в нашем случае — одно и то же.
Глава 10
— Стоп! Снято! Перерыв пятнадцать минут, пока выпекается основа!
Голос Валентина прорезал студийную тишину, и магия снова исчезла. Софиты притухли, операторы опустили камеры, а звуковик стянул наушники, вытирая потный лоб.
Я выдохнул, чувствуя, как плечи опускаются под тяжестью невидимого груза. Мы снимали второй эпизод — «Киш Лорен». Открытый французский пирог. Сливки, бекон, яйца, песочное тесто. Жирная, сытная, честная еда.
В кадре всё шло идеально. Мы с Лейлой шутили, перебрасывались репликами, я учил её (и зрителей) правильно «слепым методом» выпекать корж с фасолью, чтобы тесто не вздулось. Она смеялась, подавала мне венчик, кокетничала на камеру. Идеальная пара ведущих. Химия такая, что хоть спичку подноси.
Но я видел то, чего не видели камеры.
Как только красная лампа гасла, Лейла выключалась, как перегоревшая лампочка. Её плечи мгновенно обвисали. Улыбка сползала с лица, оставляя пустую, серую маску. Кожа, которая под гримом казалась свежей, приобретала оттенок старой бумаги. Зрачки были расширены, как у наркомана, и в них плескалась тёмная, липкая пустота.
Она стояла у стола, опираясь о столешницу так сильно, что костяшки пальцев побелели.
— Ты как? — тихо спросил я, подходя ближе и делая вид, что проверяю противень.
— Нормально, — она даже не повернула голову. Голос был плоским, лишённым интонаций. — Просто душно здесь.
— Душно? — переспросил я.
В студии работали кондиционеры на полную мощность, чтобы шоколад для следующего блюда не поплыл. Было, честно говоря, прохладно. Оператор Миша даже надел жилетку.
Лейла не ответила. Она потянулась к чайнику, который стоял на вспомогательном столике. Чайник только что вскипел — помощница принесла его, чтобы заварить чай для группы.
Я краем глаза заметил движение и похолодел.
Лейла взяла чашку. Обычную керамическую кружку. И плеснула туда кипяток. Прямо до краёв. Вода перелилась через бортик, ошпарив ей пальцы.
Она даже не моргнула.
Она держала кружку, от которой валил пар, обхватив её обеими ладонями. Кипяток тёк по её коже, капал на пол, а она стояла и смотрела в стену, словно ничего не происходило.
— Лейла! — рявкнул я.
Я рванул к ней, выбил кружку из рук. Керамика разлетелась по полу, горячая лужа растеклась у наших ног.
Группа обернулась. Повисла тишина.
— Ты что творишь⁈ — зашипел я, хватая её за руки.
Я ожидал увидеть красную, вздувшуюся от ожога кожу. Ожидал крика боли.
Но её руки были бледными и ледяными.
Я сжал её запястья. Ощущение было такое, будто я трогаю мраморную статую зимой. Холод пробирал до костей. Её кожа была не холодной — она была мёртвой. Она не чувствовала кипятка, потому что её руки были холоднее льда.
Лейла медленно перевела на меня взгляд. В её глазах не было испуга. Только безразличие.
— Я просто хотела согреться, — прошептала она. — Мне холодно, Игорь.
— Так, — я быстро огляделся.
На нас пялились. Увалов где-то бегал, Валентин копался в мониторах, но гримёрша Тамара уже вытягивала шею, чуя скандал.
— Идём, — скомандовал я.
— Куда? — вяло спросила она.
— В «тихую зону». Живо.
Я не стал церемониться. Схватил её под локоть — жёстко, поддерживая, чтобы она не рухнула, — и потащил прочь со съёмочной площадки.
Мы миновали коридор и нырнули в первое попавшееся подсобное помещение. Это оказался склад декораций. В углу громоздились пластиковые колонны и какие-то искусственные пальмы.
Я захлопнул дверь, отрезая нас от шума студии, и припёр Лейлу к стене. Не грубо, но так, чтобы она не могла упасть или уйти.
В полумраке склада она выглядела совсем жутко. Тени под глазами стали резче, губы посинели.
— Говори, — потребовал я.
— О чём? — она попыталась отвернуться, но сил сопротивляться у неё не было.
— Ты ходячий труп, Лейла. У тебя пульс слабый, я его почти не чувствую. Твои руки холоднее, чем тесто из морозилки. Ты что принимаешь? Стимуляторы? Наркоту, чтобы заглушить нервы?
Она слабо усмехнулась.
— Если бы… Наркотики — это для слабых. Я играю по-крупному.
— Не заговаривай мне зубы. Если ты упадёшь в обморок в прямом эфире, я тебя ловить не буду. Я вызову скорую, и они найдут в твоей крови то, что там есть. Говори правду. Сейчас.
Я сжал её ледяное запястье чуть сильнее. Она поморщилась, но не от боли, а от дискомфорта.
— Хуже, Игорь, — выдохнула она, сползая спиной по стене, пока не упёрлась в ящик с реквизитом. — Я приняла решение пойти против крови.
— В смысле?
— Сейф Фатимы, — она подняла на меня глаза. В них была такая тоска, что мне стало не по себе. — Бабушка не доверяет ключам. Она доверяет только крови. На сейфе с компроматом стоял «Кровный замок». Высшая магия рода. Открыть его может только член семьи, добровольно отдав часть своей жизненной силы.
Я начал понимать. Картинка складывалась.
— У тебя не было ключа?
— Конечно, не было. Я взламывала его. Я использовала себя как отмычку. Замок пил меня, пока я подбирала шифр. Я думала, справлюсь. Думала, возьмёт немного.
Она прижала руку к груди.
— А он выгреб меня почти до дна. Я пуста, Игорь. Там, внутри… — она постучала кулаком по грудине, — как будто окно открыли зимой. Сквозняк. Гуляет ветер, и мне холодно. Я не могу согреться. Кипяток, батареи, одежда — всё бесполезно. Холод идёт изнутри.
Магический откат. Истощение ауры. Я слышал об этом от Вероники, когда мы были наедине, и она объясняла мне законы магии этого мира. Но видеть такое вживую было страшно. Человек медленно угасал, потому что его батарейка села в ноль.
— И сколько тебе осталось? — спросил я прямо.
— Не знаю. Пока тело держится на остатках физики, но магия требует своё. Это не должно быть смертельно, но… я не могу ничего точно сказать.
— Почему ты здесь? — спросил я. — Почему не лежишь дома?
— Потому что если я лягу, Фатима поймёт. И добьёт. А здесь… здесь я
