пор, как я имел честь – тысячу раз прощу прощения, я едва не сказал, что имел честь
танцевать с вами! – однако я имел честь
видеть вас танцующей?
Он говорил с таким самодовольством, что я не сомневалась: он заготовил эту речь заранее, судя по намекам на мое поведение на балу. Поэтому я едва кивнула, но ничего не ответила.
Помолчав немного, он снова обратился ко мне, небрежно осведомившись:
– Полагаю, сударыня, вы никогда прежде не бывали в Лондоне?
– Нет, сэр.
– Так я и думал. Без сомнения, сударыня, вам все здесь в новинку. Наши обычаи, наши манеры и les étiquettes de nous autres[47] совсем не похожи на то, к чему вы привыкли. Вероятно, сударыня, вы живете в уединении довольно далеко от столицы?
Я была так смущена его насмешливыми речами, что не вымолвила ни слова в ответ, хотя теперь я думаю, что моя досада лишь порадовала и подстегнула его.
– Надеюсь, воздух, которым мы здесь дышим, сударыня, хоть он и непривычен вам, – продолжал Ловел напыщенно, – не был пагубен для вашего здоровья?
– Мистер Ловел, – вмешался лорд Орвилл, – разве ваши глаза не подсказывают ответ на ваш вопрос?
– О, милорд, – отвечал он, – если бы здоровье было единственной причиной румянца на щеках у дамы, мне хватило бы одного взгляда, чтобы развеять все сомнения, однако…
– Ну-ну, – вскричала миссис Мирван, – я попрошу воздержаться от подобных намеков! Румянец мисс Энвилл, благодаря вашим стараниям, в самом деле стал ярче, но уверяю вас, не в ваших силах сделать его бледнее.
– Клянусь честью, сударыня, – отвечал Ловел, – вы ко мне несправедливы; я вовсе не предполагал, что заменителем здоровья стали румяна, но, право же, дамы краснеют от стольких причин: внезапный гнев, mauvaise honte[48] и тому подобное – так что я не дерзну судить, чем именно вызван румянец.
– Что до подобных причин, – вскричал капитан, – то покраснеет девица или нет, зависит от тех, с кем она водится.
– Верно подмечено, капитан! – отвечал сэр Клемент. – А вот природный цвет лица вовсе не зависит от вспышек гнева или любых других случайных обстоятельств.
– Право же, – продолжал капитан, – вот взять меня: прямо сейчас моя физиономия ничем не отличается от всех других, но коли меня рассердить – черт побери, я побагровел бы под стать здешним нарумяненным Иезавелям[49], уж как бы они там ни размалевались.
– Но разница между природным и искусственным цветом лица, по-моему, очень заметна, – промолвил лорд Орвилл. – Природный цвет лица неоднороден и переменчив, искусственный же – застывший, слишком гладкий и ровный. Ему не хватает живости, теплоты, чего-то невыразимого… Даже сейчас, любуясь подобным чудом, я не в силах его описать.
– Ваша светлость, – ввернул сэр Клемент, – известный знаток красоты.
– А вы, сэр Клемент, ее восторженный почитатель.
– С гордостью это признаю! – вскричал сэр Клемент. – И восторг мой – в подобном обществе – просто-напросто следствие того, что я не слеп.
– Да хватит уже пустословить! – вмешался капитан. – Женщины и без того слишком много о себе мнят, нечего раздувать их тщеславие еще больше.
– Приказ командира – закон! – согласился сэр Клемент. – Поэтому давайте сменим тему. Скажите, дамы, развлекла ли вас пьеса?
– Недостаток развлекательности в данном случае – наименьшее из зол, – заметила миссис Мирван. – Но в этой пьесе слишком много спорных моментов, которые лучше было бы убрать.
– Рискну ответить за дам, – подхватил лорд Орвилл, – поскольку я уверен, что это не та пьеса, которая могла бы снискать их одобрение.
– Небось, она недостаточно сентиментальна или слишком хороша для них! – воскликнул капитан. – Я вам так скажу: это одна из лучших комедий на английском языке, и в одной ее сцене больше остроумия, чем во всех новых пьесах вместе взятых!
– Что до меня, – заявил мистер Ловел, – я, признаюсь, редко прислушиваюсь к актерам. Я слишком занят, глядя по сторонам и высматривая знакомых; право же, мне некогда обращать внимание на сцену. Скажите, – поинтересовался он, внимательно разглядывая бриллиантовый перстень на своем мизинце, – скажите, а что за пьесу сегодня давали?
– Какого черта! – вскричал капитан. – Вы ходите в театр, не зная, какую пьесу дают?
– О да, сэр, да! Очень часто: у меня нет времени читать программки. В театр ходишь просто повидаться с друзьями и продемонстрировать, что ты еще жив.
– Ха-ха-ха! – расхохотался капитан. – И это стоит вам пять шиллингов за вечер – просто чтобы продемонстрировать, что вы живы! Ей-богу, все мои друзья решат, что я мертв и похоронен, прежде чем я пойду ради них на такие расходы! Как бы там ни было – уж можете мне поверить – они вас быстренько разыщут, коли у вас будет что им предложить. Так вы проторчали здесь все это время, не зная, какую пьесу играют?
– Воля ваша, сэр, пьеса требует так много внимания… Если ее слушать, то того гляди заснешь! Ведь к вечеру так устаешь – от обеда… или вина… или от парламентских заседаний… или от ученья… Так что следить за сюжетом ну совершенно невозможно! Но если задуматься, кажется, у меня в кармане завалялась программка. Да вот же она – «Любовь за любовь»! – точно! Ха-ха! Как я мог быть таким глупцом!
– С легкостью, уверяю вас! – фыркнул капитан. – Клянусь, ничего смешнее в жизни не слыхивал! Прийти в театр и не знать, что за пьесу дают! Вы, наверное, так никогда и не поняли бы, слушали ли вы настоящую оперу или уличных скрипачей с их пиликаньем! Ха-ха-ха! Вам стоило бы приглядеться к мистеру Тэттлу[50] из сегодняшней комедии!
Это саркастическое замечание вызвало всеобщую улыбку, а мистер Ловел покраснел. Повернувшись к капитану с высокомерным видом, свидетельствующим, что у него готов ответ, он парировал:
– Позвольте спросить, сэр, что вы думаете о некоем мистере Бене, еще одном герое пьесы?
Капитан, поглядев на фата с величайшим презрением, громко ответил:
– Что я о нем думаю? Думаю, вот он-то настоящий мужчина!
А затем, глядя прямо в лицо мистеру Ловелу, он изо всех сил стукнул тростью по полу. Тот вздрогнул, однако сделал вид, что ничего не заметил. Некоторое время Ловел грыз ногти в явном смущении, а затем резко повернулся ко мне и с насмешкой осведомился:
– На меня произвела сильнейшее впечатление молодая леди из провинции, мисс Прю[51]. Скажите, что вы думаете о ней, сударыня?
– Я, сэр, – воскликнула я, до глубины души задетая его репликой, – я думаю… Что вовсе ничего о ней не думаю!
– Сударыня, вы, право, непомерно удивляете меня! Mais, apparemment ce n’est qu’une façon de parler[52]? Хотя должен попросить
