Еще немного попрепиравшись, мистер Брэнгтон в конце концов заплатил, и мы пошли наверх.
Мадам Дюваль посетовала, что подниматься так высоко, но мистер Брэнгтон сказал, что зря она жалуется, ведь места первосортные:
– Что бы вы там ни думали, я заплатил как за партер. Я сюда не экономить пришел!
– В самом деле, – согласилась мисс Брэнгтон, – о местах судить рано, хотя, должна сказать, лестница не ахти какая.
Но когда мы поднялись на галерку, всех моих спутников охватило изумление и разочарование. Несколько мгновений они молча глядели друг на друга, а затем разом заговорили.
– Боже мой, папа! – воскликнула мисс Полли. – Вы же привели нас на одношиллинговую галерею!
– Да если бы оно стоило все два шиллинга, я бы только порадовался! Меня отродясь так не обсчитывали. Либо билетер жулик, либо эта ваша опера – грабеж среди бела дня!
– Ma foi, – воскликнула мадам Дюваль, – я в жизни не сидела на таких ужасных местах! Мы же ничего не увидим с этой верхотуры!
– Я еще тогда подумал, – заявил мистер Брэнгтон, – что три шиллинга за место на галерке – цена непомерная, но раз у других входов просили еще больше, я и заплатил без лишних слов. А про себя подумал: тут, небось, не обычная галерка, уж за такие деньги нам обязательно покажут что-нибудь этакое. Но это оказалось самое что ни на есть надувательство!
– Да здесь все равно что на галерке за двенадцать пенни в Друри-Лейн, – вскричал сын, – точь-в-точь! В жизни не видел, чтоб папаша так промахнулся!
– Боже, – протянула мисс Брэнгтон, – а я-то думала, тут будет шикарно… Ну, прямо даже и не знаю, со вкусом, по последней моде.
В такой манере они продолжали выражать свое недовольство до тех пор, пока не поднялся занавес, а тогда сколько же всего чудно́го я наслушалась!
Брэнгтоны отказывались считаться с обычаями и даже с языком другой страны и упорно сравнивали все с английским театром.
Несмотря на мое огорчение из-за того, что я была вынуждена поехать в оперу в таком неприятном обществе вместо другого – такого… совсем иного! – если бы мои спутники дали мне слушать, я бы позабыла обо всех неприятностях и от души наслаждалась бы прекрасным пением солиста, синьора Миллико[56]. Но меня изводили непрерывной болтовней.
– Что за тарабарщина! – негодовал мистер Брэнгтон. – Ни одного слова не понятно. И что это им не поется на английском? Но боюсь, тогда благородная публика не оценила бы.
– До чего неестественно играют! – подхватил сын. – Вы когда-нибудь видели, чтобы англичанин принимал такие нелепые позы?
– А по мне так очень даже мило, – сказала мисс Полли, – вот только взять в толк не могу, что все это значит.
– Боже мой, да какая разница? – вскричала ее сестра. – Охота вам придираться, смотрите да веселитесь! Вон мисс нравится, а я не думаю, что она понимает больше, чем мы.
Вскоре после этого какой-то джентльмен быть столь любезен, что подвинулся, освободив для нас с мисс Брэнгтон место в первом ряду. Как только мы уселись, мисс Брэнгтон воскликнула:
– Святые небеса! Вы только посмотрите! Полли, в партере все без шляпок, а разодеты-то как!
– Бог мой, и впрямь! – вскричала мисс Полли. – Никогда ничего подобного не видывала! Уже ради этого стоит побывать в опере!
Только тогда я сумела разглядеть счастливое общество, которое покинула. Лорд Орвилл занимал место рядом с миссис Мирван. Сэр Клемент постоянно оборачивался в сторону пятишиллинговой галереи, где, наверное, ожидал увидеть меня. И хотя я сидела очень высоко и далеко от него, еще до того, как опера закончилась, он меня, по-видимому, высмотрел – наверное, опознал по прическе.
В конце первого акта, когда опустили зеленый занавес, чтобы актеры подготовились к балетной части[57], Брэнгтоны решили, что опера закончилась. Мистер Брэнгтон бурно возмущался тем, что его надули, показав за такие деньги – такую ерунду.
– Да если бы какой-нибудь англичанин позволил себе такую наглость, его бы забросали камнями! – негодовал отец семейства. – А тут какой-то итальянишка что хочет, то и творит: вышел, пропищал песню-другую, а потом прикарманил твои денежки, как будто так и надо!
Мистер Брэнгтон так твердо вознамерился быть недовольным, что задолго до окончания третьего акта начал ругаться еще пуще, что опера такая длинная, и вопрошал, уж не думают ли певцы, будто их рулады смогут заменить нам ужин.
Во время прелюдии к арии синьора Миллико во втором акте молодой мистер Брэнгтон сказал:
– Похоже, этот тип собирается спеть еще раз! Да они только и знают, что поют! А когда говорить-то будут?
Эта ария, медленная и проникновенная, захватила меня, и я наклонилась вперед, чтобы замечания моих спутников не мешали мне слушать музыку. Но когда стих последний аккорд, я поняла, что оказалась объектом всеобщих насмешек: обе мисс Брэнгтон хихикали, оба джентльмена корчили рожи и показывали на меня пальцем, выражая свое презрение к моей манерности.
Тогда я решила сделать вид, будто слушаю так же невнимательно, как и они, но очень расстроилась, что таким образом была лишена единственного удовольствия, какое могла бы получить в подобном обществе.
– Ну, мисс, вы у нас тонкий ценитель, как я посмотрю! – усмехнулся мистер Брэнгтон. – Так вам нравится опера? Я-то человек простой, всякую чушь на дух не переношу, даже если модники от нее без ума.
– Но скажите, мисс, – полюбопытствовал сын, – почему этот тип выглядит таким несчастным, когда поет?
– Возможно, потому, что персонаж, которого он играет, страдает.
– Тогда лучше бы ему вовсе перестать голосить, пока не взбодрится чуток. Никто не будет заливаться соловьем, когда на душе погано. Что до меня, то я пою, только когда мне весело, а попеть я люблю не меньше других.
Когда занавес упал, все мои спутники обрадовались.
«Как вам понравилось? А вам как понравилось?» – спрашивали они друг у друга с невыразимым презрением.
– Что до меня, – сказал мистер Брэнгтон, – один раз я на крючок попался, но если приду еще раз, их пение доведет меня до Бедлама[58]. Никогда в жизни не слышал такой чуши, во всей опере нет ни толики смысла, ничего, кроме постоянных визгов и завываний с начала и до конца.
– Если бы я сидела в партере, мне бы еще как понравилось: музыка – это моя страсть, – вставила мадам Дюваль. – Но на галерке совершенно невыносимо!
Мисс Брэнгтон, глядя на меня, заявила, что недостаточно изысканна, чтобы насладиться оперой.
Мисс Полли призналась, что, если бы только пели на английском, ей бы очень понравилось.
Брат сказал, что стоило бы устроить дебош и сорвать представление, тогда
