class="p1">– Думаю, нет, голову вырастить не смогу. А тем более, если голова отрублена не в бою, а при сэппуку, ведь это, получается, нарушение закона чести и оскорбление всех богов…
Аяшике узнал о Дзие лишь одно: шуток тот не понимает.
Итак, боги жестоко покарали Аяшике: сделали его пленником самых жалких бандитов. Но какими бы жалкими они ни были, его жизнь была в их власти, и старуха-смерть следовала за ними по пятам, как голодная ворона за войском.
Фоэ не соврал: Хицу сидел на камне рядом с мешками и неубранной посудой, созерцая цветущие кроны.
– Хицу-сан, – позвал Аяшике. Глава слышал приближение пленника, но не соизволил повернуться. – У нас с любезным Собой-сенсеем возникли разногласия о чае. Думаю, я скорее потеряю остатки разума, чем вытащу из памяти то, что вам нужно.
– Я так и думал, – отозвался Хицу.
«А раньше ты не мог додуматься, умник?»
– Прими чай в последний раз. Может, ты хотя бы вспомнишь, куда нам идти.
– А мы разве не знаем, куда идем?
– Сейчас нам нужно как можно скорее покинуть Укири. Завтра мы ступим на Земли Раздора. Там не будет надобности торопиться, и мы сможем все хорошо продумать.
– Но это верная смерть для меня! Если там узнают, кто я и откуда, то убьют на месте!
– С нами не убьют, – ответил Хицу и наконец повернулся. – Каждый Шогу будет защищать тебя до последнего вздоха. В первую очередь я.
В лице Хицу сошлись лучшие черты его родителей. От отца – плавный, как росчерк кистью, изгиб бровей и высокие скулы. От матери – светлые, почти янтарные глаза, каких обычно не встретишь у островитян. От обоих Хицу унаследовал густые волосы, которым позволял свободно рассыпаться по плечам, и только передние пряди собирал на затылке. Как отец, он был худ, но крепок. Как мать, изящен, даже несколько женственен. Все же кое-какая польза от чая была: Аяшике вспомнил Кадзуро и Юки, видел их так же ясно, как Сладкого И и Оми, знал, как они двигались и говорили, но то были лишь оболочки, пустые кимоно, зависшие в пустоте.
– Ты еще не понял. Ты не пленник. Ты уже один из нас, Шогу. А Шогу стоят друг за друга до последней капли крови.
– Простите, Хицу-сан, но я не уверен, что готов стоять за вас.
Грубость не смутила Хицу. Он вытащил из рукава небольшой свиток, словно ждал этого часа. На свитке, куске грубой темно-серой ткани, оказался вышит знак – простой белый круг.
– Это мой мон. Не мон клана Райко, потому что я ему больше не принадлежу. И не клана Цуда, потому что Нагара не усыновлял меня. То, что он меня спас – великая тайна, способная развязать войну. Не только ты, Аяшике, доверил нам свои тайны. Открывшись тебе, и я испытываю судьбу.
– Мон Шогу? – спросил Аяшике. – Что это? Луна?
Хицу хмыкнул, подошел к куче деревянных мисок, которые еще не успели убрать в короб, и протянул ту, из которой Аяшике кормили все эти дни. Тот повертел ее в поисках подсказки. На это Хицу лишь рассмеялся, забрал миску и поставил на камень.
– Танэтомо вырезал ее для тебя, – гордо сказал он. – Миска с белым рисом, если смотришь сверху, – вот мой мон. Это то, что будет у моих людей всегда, пока я жив. Когда ты впервые из нее поел, она стала твоей, а ты стал Шогу.
«Как остроумно и многообещающе», – едва не брякнул Аяшике. Если ронины готовы идти за каким-то юнцом за миску белого риса, значит, дела у Гирады совсем плохи.
– Я разрешаю тебе не умирать за нас, – великодушно разрешил Хицу. – Но поверь, я дам тебе больше, чем когда-либо давал остальным, – твою память.
– Я не хочу такой награды.
– Когда ты мне поможешь, мы вернем тебя в Оцу. Со всеми сокровищами, которые извлекли из твоего дома. Тайро забрал бы их себе – считай, что мы сберегли их. Так скажи же: ты хочешь вернуть свою жизнь? Ты пойдешь со мной?
«Будто у меня есть выбор». Аяшике снова сжевал и проглотил горькие слова и поклонился, благодаря за оказанную честь. Он прекрасно понимал, что все еще пленник, а «выбор», о котором мяукает Хицу, – просто насмешка. Никто и никуда его не отпустит, да и если бы отпустили, назад дороги нет.
Но сейчас стоит затаиться, а пока пусть Хицу думает, что Аяшике принимает его правила. Он даже готов выпить еще раз чай, если это поможет приблизить тот самый миг. Судя по улыбке, Хицу был уверен, что убедил Аяшике. Теперь очередь Аяшике убедить в своей верности других Шогу.
На ночном привале Аяшике вспомнил, что у клана сёгуна Райко был похожий мон: золотой круг внутри еще одного, черного круга. Глаз дракона на белом, как смерть, поле.
Море давно осталось позади. Идти теперь приходилось по скалистой местности, покрытой сосновым лесом. Едва заметные тропы вели к границе, которую никто не охранял: никаким дозорным не пришло бы в голову продираться через бурелом. Да, бумажные тигры Шогу хорошо подготовились: об этих тропах им наверняка рассказали те, кто посылал в Укири лазутчиков.
«Допросить заключенных об этих тропах, – по привычке отметил про себя Аяшике, а затем одернул: – А-а-а, ёкай тебя дери…»
Ноги у Аяшике болели так сильно, а в животе урчало так громко, что даже муравьи притихли. За всю жизнь в Оцу ему не приходилось ходить по диким землям и питаться одним рисом, которого в огромном коробе Собы оставалось уже на пару дней. А впереди ждало самое страшное – Земли Раздора. Три воинственные провинции, которые раньше принадлежали Укири, но после Второй Бойни Сестер захотели остаться с Гирадой.
– А что, в Землях Раздора все так же плохо? – спросил Аяшике: молчание банды тяготило, близость Земель ужасала. – Сураноо по-прежнему не знает, кому отдать свою верность?
– Давно знает, – ответил Ринго, поравнявшись с Аяшике. – Это гирадийские трусы растеряли свою честь.
– Следи за языком, Ринго, – сказала вдруг Маття, обычно не принимавшая участия в разговорах. – Совет великих даймё не хочет новой войны.
– Значит, пусть жители Земель гибнут целыми деревнями? Пусть укирийцы продолжают жечь их поля в бессильной злобе? – Для «деревенщины» Ринго говорил удивительно ладно.
– Но и Сураноо не беззубая черепаха! – возразил Аяшике. – Он ведь и сам кидается на крепости Укири. Его воины мрут как мухи. Укири наносит удар в ответ… Говорят, Сураноо делает это потому, что демоны Они выели его мозги, и он приносит им жертвы, пытаясь склонить на свою сторону. Немыслимая глупость!
